Я почувствовала, как его тело превратилось в гранит. Потом его свободная рука легла поверх моей, сжав её так сильно, что кости хрустнули. Боль была острой и ясной. Он наклонился, его губы коснулись моей кожи у виска. Шёпот, который долетел до меня, был тёплым и влажным:

— Хорошая девочка. Теперь улыбайся и проси меня увести тебя. Скажи, что тебе плохо от вина.

Я откинулась назад, глядя ему в лицо. В его глазах не было уже той пустоты. Там бушевала знакомая, тёмная буря. И в ней читалось нечто новое. Не просто одобрение. Гордость. Быстрая, стремительная вспышка чего-то очень личного. Моя. Умная. Моя.

— Дорогой, я… я, кажется, перебрала, — сказала я громко, позволяя голосу дрогнуть. — Уведи меня, пожалуйста. Голова кружится.

Он кивнул, его лицо снова стало маской вежливой озабоченности супруга.

— Конечно, моя радость. Простите, господа, графине не хорошо.

Он не отпускал мою руку, ведя меня через зал. Его хватка была твёрдой, в ней не было ничего игрового. Это была хватка человека, который только что получил подтверждение, что его мир — и та женщина, которая теперь в этом мире есть, — в смертельной опасности. И это его касалось лично.

Очень лично.

Мы вышли из бального зала в прохладный, полутемный коридор. Давление его пальцев на моей руке не ослабевало. Сначала мы шли быстро, почти бежали, уносясь от музыки и глаз. Потом он замедлил шаг. Дыхание его было ровным, но слишком громким в каменной тишине.

— Молодец, — повторил он уже обычным своим тоном, но в нём всё ещё гудело напряжение. — Ты услышала важную информацию. Запомнила её. Сообщила мне… Идеально.

«Ты». Не «вы». Просто «ты». От этого слова что-то затрепетало глубоко внутри, горячее и пьянящее, сильнее любого вина. Адреналин от услышанного, страх завтрашнего дня, его взгляд, его рука — всё это смешалось в голове в один дерзкий, безрассудный коктейль.

— Не благодарите, учитель, — выпалила я, голос прозвучал хрипло и вызывающе. — Я просто выполняю инструкции.

Он резко остановился и повернулся ко мне. В тусклом свете настенных факелов его лицо было похоже на резную маску. Глаза горели.

— Это были не инструкции. Это была интуиция. И она тебя не подвела.

Мы стояли так близко, что я чувствовала тепло его тела. Воздух между нами снова стал густым и тяжёлым, как в карете. Как в ту ночь…

И тут из дальнего конца коридора донёсся звук быстрых шагов и приглушённых голосов. Кто-то шёл сюда.

Ниэллон отреагировал мгновенно. Без единого слова он рванул меня за собой, отшвырнул тяжёлый гобелен с изображением какой-то битвы и втолкнул в узкую, тёмную нишу за ним. Сам втиснулся следом. Гобелен упал обратно, отрезав нас от мира.

Темно. Тесно. Жарко.

Мы были прижаты друг к другу всем телом от плеч до бёдер. Я чувствовала каждый его мускул, каждую складку одежды. Слышала его неровное дыхание у самого своего виска. Моё сердце бешено колотилось в горле, в висках, где-то глубоко внизу живота. Запах его кожи, волос заполнил собой всё пространство. От вина, страха и этой близости голова закружилась по-настоящему.

Шаги за гобеленом приблизились. Послышались голоса служанокк — что-то о разлитом вине и гневе герцогини. Они прошли мимо, не остановившись.

Но мы не вышли. Мы замерли в этой темноте, и тишина после их ухода стала оглушительной. И в этой тишине что-то переломилось.

Моё тело действовало само, повинуясь опасному, тёплому чувству, которое распирало грудь. Встав на цыпочки я нашла его губы в темноте.

Сначала он замер. Потом ответил. Его руки вцепились в мои бёдра, подняли меня, прижали к холодной каменной стене. Я обвила его ногами, чувствуя, как атлас рвётся по швам. Он оторвался от моих губ, его дыхание обжигало кожу.

— Лилия… — прохрипел он.

— Молчи, — прошептала я ему в губы и сама начала расстёгивать его камзол, рубашку, жадно ища кожу под тканью.

Он прижался губами к моей шее и я застонала, запрокинув голову. Его ладонь грубо легла на мою грудь поверх тонкого атласа, сжимая, сминая ткань и тело под ней. Всё внутри меня сжалось и распалось на миллион горячих осколков. Я вцепилась пальцами в его волосы, тянула его к себе, чувствуя, как теряю последние остатки рассудка.

И вдруг — крик. Резкий, испуганный, совсем рядом за гобеленом. Чьи-то стремительные шаги. «Пожар! В кухонном флигеле! Бегите!»

Мы застыли. Как два вора, пойманные с поличным. Его тело напряглось до предела. Моё дыхание застряло в горле.