И вот настал день, когда мы репетировали «возвращение в покои». Конец вечера. Уставшие, но довольные, граф и графиня возвращаются в свои апартаменты. По легенде, граф, пропуская жену вперёд, нежно целует её в шею — интимный, супружеский жест, полный усталой нежности и обещания продолжения вечера.

Мы стояли у двери в тот же самый тренировочный зал. Я повернулась к нему спиной, как должна была сделать, проходя внутрь. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в тишине зала.

— Помните, — прозвучал его голос за моей спиной, совсем близко, — это не страсть. Это привычная близость.

Его руки легли мне на плечи. Я вздрогнула, и не смогла сдержать этот вздох. Он замер. Его дыхание, обычно такое ровное, стало чуть слышным у меня над самым ухом. И теперь оно было не таким уж и ровным.

Потом я почувствовала его губы. Он должен был просто коснуться. Сделать вид. Но его губы прижались к коже у меня на шее, прямо под линией волос. Твёрдо и намеренно. Они были сухими и в то же время обжигающе горячими. Поцелуй длился не секунду, а целую вечность, в течение которой моё тело вспыхнуло. Вся кровь бросилась в лицо, в кончики пальцев, куда-то глубоко в низ живота. В зале стояла гробовая тишина, и в этой тишине бушевала целая буря — стук моего сердца, его прерывистое дыхание.

Его руки на моих плечах непроизвольно сжались. Сильнее, чем нужно для легенды. Почти болезненно. Я задохнулась. Он тоже замер, его губы были всё ещё прижаты к моей коже.

И тут… всё рухнуло.

Он оторвался от меня так резко, словно я была раскалённым железом, а не живым человеком. Его руки сорвались с моих плеч. Я услышала его шаги — быстрые, отрывистые и обернулась.

Он стоял в нескольких шагах спиной ко мне. Его плечи были напряжены до предела. Потом он медленно повернул голову, и я увидела его лицо.

Это была маска. Маска такой ледяной, беспощадной ярости, от которой похолодела и я. Но глаза… боги, его глаза. В них бушевала чёрная, хаотичная, совершенно неконтролируемая буря. В них было дикое, животное отрицание того, что только что произошло, того, что он почувствовал, меня. Он смотрел на меня этим взглядом, и я не могла пошевелиться, пригвождённая к месту.

Он развернулся и сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отпрянула. Он остановился. Его грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью рубашки.

— На сегодня достаточно, — сдавленно прорычал он. — Вам нужно научиться… — он замолчал, сжав челюсти, — не так реагировать. Это выглядит фальшиво. Неестественно.

Сказав это, он резко развернулся на каблуках и стремительно направился к выходу, оставив меня одну посреди огромного пустого пространства.

Я стояла, не в силах двинуться с места. Там, где его губы касались моей кожи, всё ещё пылало пятно. Я медленно подняла руку и прикоснулась пальцами к тому месту. Оно было горячим. Я вся была горячей. И вся дрожала — мелкой, предательской дрожью, которую я не могла остановить.

Тишина в зале давила на уши. И в этой тишине, громче любого крика, звучал единственный вопрос, который я не смела задать вслух, но который теперь жил во мне, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу:

Это была всего лишь игра? Просто ещё один урок, который я провалила?

6

Ниэллон

Я стрелой вылетел из тренировочного зала. Ноги сами несли меня по коридорам, а в ушах стоял вздох — сдавленный, прерывистый, который она издала, когда мои губы коснулись её шеи. Я шёл, а губы всё ещё горели. Будто я обжёгся о её кожу, и этот ожог теперь со мной навсегда.

Вернуться в кабинет? Нет уж, спасибо. Там сейчас пахнет ею. Запах мыла, кожи, которая покраснела от гнева, и сжатых кулаков, и зубов, стиснутых так, что челюсть ноет. Я всё это чувствовал сегодня, стоя рядом с ней. И сейчас, если я вернусь туда, я сойду с ума. Просто сяду за стол и буду сидеть, вдыхая этот запах, и ничего не смогу делать. А мне нужно было делать очень многое.

Поэтому я пошёл домой. Вернее, в то место, где я сплю и иногда ем.

Я открыл дверь и вошёл внутрь. Меня, как всегда, встретила тишина. И порядок. Совершенный, безупречный, мёртвый порядок.