Матушка смягчилась, присела около Польки и совершенно другим голосом сказала:

— Спасибо, Полюшка. Только ты обо мне и думаешь.

— Мама тоже о тебе думает, — возразила Полька, доставая собаку из перелески.

— Думает, — кивнула мамуля, пристально следя за Дарси. — Другое дело, что она обо мне думает.

— Ничего такого, что нужно скрывать, — вклинилась я и, пока дочь еще чего-нибудь не добавила, распорядилась: — Поля, марш мыть руки и, пожалуйста, следи за собакой.

— А Дарсику тоже мыть руки? — серьезно уточнила дочь.

— У Дарсика лапы. Их мыть не надо, он все время сидел в переноске.

— Пойдем, — обратилась дочь к собаке. — Будешь смотреть, как я мою руки.

Пес с радостью последовал за Полькой. Он прямо чувствовал, что мамуля не слишком-то жалует живность в собственном доме и не торопился с ней общаться.

— Когда мы сюда ехали, Полька спросила зачем нам бог, — задумчиво сказала я мамуле.

— И что ты ей ответила?

— Ничего. Я просто перевела тему.

— И правильно, — похвалила меня мамуля. — Она еще маленькая. Вырастет, поймет.

— Или не поймет.

— Александра, ты сама всегда говоришь, что надо решать вопросы по мере их поступления, — наставительно сказала мамуля. — Сейчас у тебя другая головная боль и эта боль сидит в кабинете.

— А где твой муж? — удивилась я. Дело в том, что кабинет в этом доме был один и он принадлежал моему отчиму. Заходить туда без разрешения хозяина было категорически запрещено, исключение делалось только для Манюни, и то по особым случаям.

— На работе, разумеется.

— Но ведь выходной.

— Это у нормальных людей выходной, а у сумасшедших самый разгар рабочего дня, — мамуля поджала губы. — Там какой-то интересный случай, он не смог отказаться. Надеюсь, сегодня вернется.

— Ты знала за кого выходила замуж, — напомнила я мамуле.

— Александра, не заговаривай мне зубы. Я пойду и займу Полину, а ты марш в кабинет.

Возразить мне на это было нечего. Я по-прежнему не знала, что скажу Манюне, но понимала, что отступать нельзя. Подошла к двери и прислушалась. В кабинете было тихо.

— С богом, — шепнула в который раз за сегодня и взялась за дверную ручку.

Манюня сидела за письменным столом и на его фоне казалась маленькой и хрупкой. Я смотрела на нее и видела перед собой маленькую беззащитную девочку. Моя девочка выглядела такой несчастной, что у меня невольно навернулись на глаза слезы. Я прошла в комнату и села напротив дочери, по другую сторону стола. Надо было как-то начать разговор, сказать что-то, но я никак не могла найти подходящих слов. Точнее их было так много — и слов, и чувств, и эмоций, что я растерялась. Но пока собиралась с мыслями, Манюня неожиданно твердым голосом спросила:

— Так и будешь молчать?

Ощущения были такие, словно мне на голову вылили ведро холодной воды. Показалось даже, что кожу головы царапнула ледяная крошка. Или этот лед был в голосе моей дочери?

— Ну? — подстегнула меня Манюня и это ее «ну», такое грубое и непривычное, вернуло меня на землю.

— Не нукай, не запрягала, — заметила я и поерзала на стуле, устраиваясь поудобнее.

— Я хочу знать всю правду, — сказала дочь.

Мамаша — наседка во мне тут же встала на дыбы. Как же так, как можно рассказать правду о наших с Гаевым отношениях? Это же прийдется сознаться, что я вмешалась в жизнь дочери, манипулировала ею, не считаясь с ее чувствами. Манюня мне этого не простит. Но я — та, которая всегда сохраняла холодную голову и руководствовалась доводами рассудка, понимала — совру сейчас и потеряю ребенка навсегда. Манюня обязательно что-то почувствует. Ее обида рано или поздно пройдет и дочь, надеюсь, сможет меня простить. Но если я потеряю ее доверие … Не знаю, смогу ли вернуть его обратно. И я приняла решение.

— Мань, я поступила плохо. Помнишь, Гаев подарил тебе сумку?

Дочь лишь кивнула и я продолжила:

— Когда узнала, что он старше тебя, запаниковала. Как представила себе, что какой-то старый развратник пользуется тобой, меня затошнило от ненависти. Я голыми руками готова была его удавить. Нет, сначала кастрировать, и а потом оторвать голову. И ноги. И руки впридачу. Даже сейчас, когда я об этом вспоминаю, меня начинает потряхивать.

— Но я же вас познакомила. Ты же не могла не понимать, что он не такой, — возразила Манюня. По всей видимости моя пламенная речь произвела на нее впечатление, тон дочери чуть смягчился.

— Да, на первый взгляд он не был похож на мерзавца. Но что я о нем знала? И вообще, что могло привлечь его в тебе?

— Вот спасибо, мама, — тут же обиделась дочь. — По-твоему, у меня ничего, кроме внешности, нет? И мужчины видят во мне только постельную игрушку?