— Может, всё-таки дать ей то, чего она хочет? — хрипло спрашивает Паша, измеряя шагами комнату.

Я вскидываю подбородок и на секунду теряю нить разговора, спотыкаясь о его взгляд. Спокойный и внимательный, но наполненный внутренней, пружинящей энергией.

Эта энергия бьёт через край. Она в резких движениях, в словах, в развороте плеч. Меня чуть пошатывает, потому что во мне самой сейчас — ноль целых, ноль десятых процента запаса сил.

— Не думаю, что это хорошая идея, — качаю головой. — Лучше попробуй сам её одеть.

Передав Паше детскую пижаму, подхожу к открытой сумке, которую уже начала собирать.

Мои передвижения всю неделю зациклены на трёх точках. Квартира-студия-дом свёкров. Каждый день одно и то же. Каждый. Я собираю вещи, а потом разбираю их снова.

Мазнув взглядом по стоящим на тумбе цветам — своим и Андрея, Бессонов на лету подхватывает дочку под мышки и усаживает на кровать.

В физическом плане она у нас ранняя. Рано начала сидеть, ползать и ходить. Но я всё равно постоянно настороже.

— Полегче, Алиса Павловна, не буксуй, — мягко говорит Паша, боднув её лбом. — Сейчас быстренько оденемся — и всё, порядок. Отпущу, обещаю.

А потом, почти не меняя тембр, обращается уже ко мне. Так неожиданно, что я не сразу понимаю, кому адресованы его слова:

— Как твои дела?

Я поднимаю глаза и замечаю, что он наблюдает за мной через кровать, чуть прищурившись.

Алиса дёргает ногами, как заводной механизм, и Бессонов никак не может попасть в штанину пижамы. Но это не мешает ему параллельно следить за моей реакцией.

— Нормально, — отвечаю после короткой паузы. — Немного устала.

— День выдался насыщенный.

— О, да.

— А в целом? — не отступает Паша, пытаясь считать что-то между строк.

К чему идёт разговор, наверное, очевидно, но я не уверена, что готова обсуждать это самое «в целом». Тем более сегодня, когда тело напоминает желе. Да и мозг, если честно, тоже.

— В целом я чувствую себя… легче. Свободнее, наверное, если мы говорим об одном и том же, — произношу как есть.

— Об одном и том же, — кивает Паша.

— Ладно.

Под рёбрами неприятно тянет, но я не подаю виду.

Скомкав свитер, который ещё недавно аккуратно складывала, запихиваю его в сумку к остальным вещам. Механические движения — просто способ занять руки, чтобы не думать.

Отпустить Пашу нужно было прежде всего мне самой. Ради себя. Чтобы не свихнуться. А я непременно свихнулась бы от ревности, неопределенности и постоянных «а вдруг».

— Когда ты улетел, я наконец выдохнула, — продолжаю делиться. — И теперь не чувствую вины. Ни за то, что всё это затеяла, ни за то, что вовремя не остановилась, ни за то… что писала тебе под чужим именем. С камнем на сердце, знаешь ли, по жизни идти гораздо труднее.

— Зачем ты, кстати, писала? — между делом спрашивает Паша, одновременно борясь с юной преступницей, которая лупит его ногами по прессу, пока он на автомате просовывает крошечные руки в рукава.

Беззаботность, с которой прозвучал его вопрос, не спасает от того, что пульс начинает яростно стучать в висках.

Казаться в глазах мужа негодяйкой, решившей поиздеваться над ним, точно не входило в мои планы. Но признаться в собственной слабости казалось чем-то вроде смертельного приговора. По крайней мере, так было раньше. Не сейчас.

Я перестала стыдиться того, что просто пыталась обратить на себя внимание в переписке, выдавая себя за другую. Пусть даже таким вот способом. Дурацким способом.

— А что? Тебе разве не рассказали? — отвечаю вопросами на вопрос, заправляя волосы за уши.

— Я хочу услышать это от тебя.

Я вздёргиваю брови, бросая сумку полупустой. Чем бы я ни занимала себя — всё без толку. Мысли клубятся в голове, не поддаваясь контролю.

Собравшись с силами, я решаюсь сказать прямо, как есть, раз уж мы затронули эту тему:

— Я не стебалась, когда писала тебе от имени Марины. Не передавала никому ни одного твоего сообщения. Ни с кем их не обсуждала. Я была в тебя влюблена. И в моих поступках не было ничего злого. Каждое слово, которое я вкладывала в переписку, было взвешенным и обдуманным. Оно шло от души.

Паша замирает и несколько секунд просто смотрит на меня, будто забыв, чем вообще занимался.

Нотки веселья, недавно мелькавшие в его голосе и движениях, рассыпаются в пыль. Теперь их нет. Есть только тяжёлый, давящий взгляд, от которого внутри всё переворачивается.

— Давно?

— Что — давно? Влюблена? — переспрашиваю и встречаю короткий кивок. — Несколько лет как. Но это уже не имеет значения, потому что, думаю… Я считаю, что нам нужно развестись.

Выдавив из себя эту фразу, я вытягиваюсь в струну.

Бессонов поднимается на ноги, сжимает челюсти и кладет руки на талию.

— Да хуй там, — говорит абсолютно невозмутимо, как будто… не знаю, я предложила посмотреть тупую комедию, а не закрыть документально важный момент.