Член с трудом входит внутрь, но вскоре скольжение становится легче, оставляя меня почти без сил. Всё, что я могу, — это не сопротивляться, подстраиваться под медленный ритм и захлёбываться в волнах ощущений, накатывающих одна за другой.

Мои ресницы мокрые, когда я смотрю из-под них на мужа, откинувшегося на спинку дивана и дышащего так тяжело, что грудная клетка поднимается и опускается рывками.

Всё моё внимание приковано к его лицу — искажённому наслаждением, с плотно сжатыми челюстями и потом, блестящим на висках.

Полностью соединившись бёдрами, Паша давит на мою спину, и я падаю на него, обвивая шею руками. Наши тела сливаются в одно, мышцы подстраиваются под его длину, а лёгкое жжение сменяется вязким удовольствием, которое расползается от живота к груди и горлу, лишая меня воздуха.

Я прижимаюсь ртом к линии его скулы, слизываю каплю пота и перекатываю её вкус на языке, впитывая каждую ноту.

Между нами не остаётся ни малейшего зазора — тесно, влажно, липко. Кожа скользит о кожу, и я вдруг осознаю, что вместе с потом из меня сочится и молоко.

Тёплый сладковатый запах смешивается с солью, и эта пьянящая смесь бьёт в ноздри, заставляя меня дышать всё чаще. Каждый вдох превращается в стон, каждый выдох — в немое признание, что я не способна оторваться от собственного мужа. По крайней мере — сейчас.

Прочно вжав ступни в пол, Паша двигает бёдрами снизу, задавая ритм, от которого кружится голова. Глубокие и уверенные толчки подбрасывают меня вверх, как пушинку.

— Не больно? — слышу хрипловатый голос у самого уха.

Паша утыкается носом в мою скулу и скользит им к шее, касаясь кожи так невесомо, что меня пробирает дрожью.

— Нет… Нет, не больно, — поспешно отвечаю. — Хорошо…

Не выходя из меня, Паша разворачивает меня на спину и мягко укладывает на диван. Его ладони разводят мои бёдра шире, а колени он прижимает к груди, фиксируя меня в новой позе.

С резкой требовательностью в тоне, врезаясь в меня глубже и делая круг бедрами, он спрашивает:

— А так?

Ответом ему становится мой оргазм — стремительный, как удар молнии. Он пронзает тело спазмами, накрывает внезапно и безжалостно. Врывается в сознание белым шумом, сметая всё, кроме имени мужа, которое я твержу, как заклинание.

Меня размазывает. Уносит. Ударяет током. Трясёт в конвульсиях, в лихорадке и в эйфории.

Я выгибаюсь дугой, теряю контроль и вцепляюсь ногтями в свежие простыни, уже не в силах сдержать крик, рвущийся из груди.

Вместо потолка над головой — лицо мужа: приоткрытые губы, затянутый поволокой взгляд. На шее в такт нашим движениям бешено колышется серебряная цепочка с крестиком.

Это последнее, что я успеваю увидеть, прежде чем на живот брызнут горячие, обжигающие капли, стекающие по коже обильными дорожками и наполняющие воздух густым, терпким запахом.

Я прикусываю губы, с усилием поднимаю тяжёлую голову от дивана и опускаю взгляд на Пашу, крепко сжимающего в кулаке налитый, пульсирующий член. Я не знаю, сколько семени бывает у мужчин в норме, но у него её много. Слишком много.

Широкие плечи застывают в предельном напряжении. Короткий, приглушенный стон заставляет меня вздрогнуть вместе с ним. Всё тело моего мужа гудит от энергии, распирающей изнутри, и кажется, стоит мне прижаться хоть на секунду — и эта энергия ударит в меня резкой отдачей.

— Я в ванную и за салфетками, — сипло бросает он, почти отдышавшись и натягивая шорты. — По дороге загляну в детскую. Тебе что-нибудь принести?

Мотнув головой, я снова падаю на спину и вглядываюсь в потолок, пока мозг превращается в кисель, а в ушах гулко отдаётся бешеный стук сердца.

38

Жизнь, к сожалению, не может быть непрерывно прекрасной. Таков закон бытия: тёмные периоды — не случайность, а естественная часть движения. Но сейчас для меня наступило время света, и мне безумно хочется удержать это мгновение, растянуть его и прожить каждой клеточкой.

Отвезя дочку к свёкрам и устроившись в машине Паши, я чувствую редкое воодушевление — такое же, какое в последний раз испытала ещё до трагедии с моими родителями. Тогда отец пообещал подарить мне котёнка, и я ждала этого дня, как настоящего праздника.

Мы оказались на зоорынке, где в вольерах носились щенки, а со всех сторон доносилось тонкое, жалобное мяуканье котят. От обилия пушистых мордочек глаза разбегались, а руки сами тянулись то к одному, то к другому зверьку. В итоге выбор пал на рыжего, шустрого котёнка с игривым нравом, который сразу покорил наше внимание. Жаль только, прожил он у нас недолго, потому что у мамы началась аллергия, и его пришлось отдать какому-то папиному знакомому. Хотя, наверное, это и к лучшему, ведь в детский дом я всё равно не смогла бы его забрать.

В том, что с Пашей мне не придётся ничего возвращать, сомнений уже давно нет. Он человек слова. Если пообещал — значит, выполнит, без оговорок и без отговорок.