Из-за постоянной мысли, что Алиске холодно, я то и дело подкручиваю отопление на котле. Паша не жалуется на жару, но его вид в одних спортивных шортах, низко сидящих на бёдрах, говорит сам за себя. Он решил не спорить, а просто подстроиться.

Что же…

Я скольжу взглядом по его широким плечам и животу, где под кожей перекатываются упругие волны мускулов, и, отвернувшись, иду к мойке. Пульс разгоняется сам по себе. Глупо и не к месту.

Открываю кран и опускаю руки под холодную воду, пытаясь остудить себя изнутри, пока Паша ловко подхватывает Алиску.

Привожу в порядок пульс. Выравниваю дыхание. Сжимаю пальцы в кулаки под струёй воды, чтобы сбить дрожь.

— Алиса поела и готова к прогулке, — мимолётом оборачиваюсь и ловлю взгляд мужа, когда это получается без лишнего смущения. — Если вы пойдёте гулять, я начну её одевать.

— Да, давай, — кивает он, а потом, обращаясь к дочке, добавляет: — Это гораздо лучше, чем слушать жуткие анатомические подробности от взрослых тёток.

— Ничего они не жуткие, — возмущается Лика. — Каждая женщина через это проходит.

— Каждая, но не моя дочь, — отрезает Бессонов. — Я к ней никого и близко не подпущу, чтобы она через это не прошла.

— С таким подходом, Паш, тебе остаётся только рассматривать монастырь. Ну или запереть её в башне, как Рапунцель.

— Поговори мне тут…

Сквозь шутливую перепалку закрываю кран, подхожу ближе и забираю у мужа малышку.

Его рост, сила и внушительные габариты резко контрастируют с тем, как осторожно он её держит. Крупная ладонь почти полностью укрывает спинку. Каждый раз, глядя на это, у меня внутри что-то переворачивается и сжимается одновременно.

Минутная заминка, несколько сбившихся вдохов — и дочка перекочёвывает ко мне. Вместе с ней — ком в горле и что-то ещё, чему я упорно не хочу давать обозначения.

Жестокий урок, который преподал мне Паша, должен был вбить в голову, что наш союз — не про чувства, а про договорённость. Но тело упрямо отказывается это признавать.

17

— Побудешь сегодня моей моделью, Лисёнок? — спрашиваю у дочери, бегая по комнате и настраивая свет. — Совсем недолго. Хочу запечатлеть пару красивых кадров. Ты, кстати, знала, что твоя мать до твоего рождения работала фотографом?

Алиса, естественно, молчит, с каким-то настороженным интересом ожидая, чем эта затея закончится.

Я устанавливаю камеру на штатив, тщательно выстраивая кадр. Ничего лишнего. Только свет, фактура и эмоция. Фоном выступает однотонная стена молочного оттенка. Я намеренно оставляю её пустой, чтобы ничто не отвлекало от главного. Массивное кресло, поднапрягшись, отодвигаю к окну.

С выходом Паши на работу у меня появляется больше свободного пространства. Больше движения. Не времени — его, как не хватало, так и не хватает. Но каждый раз, провожая мужа, я ловлю себя на облегчённом выдохе, а когда за ним хлопает дверь, наконец-то вдыхаю полной грудью.

Возникает ощущение, что я снова управляю собой, своим телом, тем, что происходит вокруг. Когда он рядом, это ощущение исчезает.

Всё становится слишком острым. Откровенным. Наэлектризованным. Я постоянно на грани: прислушиваюсь к его шагам, ловлю взгляды и борюсь с напряжением.

Паша не прикасается ко мне. Не говорит ничего особенного. Но само его присутствие сгущает воздух до такой плотности, что дышать тяжело. Двигаться естественно — ещё труднее. А сохранять дистанцию почти невозможно.

Как ни крути, жить под одной крышей двум людям противоположного пола — уже само по себе испытание. Приходится балансировать, делая вид, что пространство вокруг не натянуто до звона. Что запахи не кружат голову. Что идеально сложённое мужское тело, дышащее силой и тестостероном, с короткими волосками на коже, вовсе не влияет на сердцебиение. Хотя оно упрямо срывается с ритма.

— Иди ко мне, моя хорошая, — зову я дочку, закончив необходимые приготовления.

Выставив таймер, становлюсь у стены и принимаю позы, которые продумала заранее. В них нет ничего вызывающего. Это не про демонстрацию тела — скорее про естественность и материнство. Поэтому на мне простое бельё, чуть приспущенные бретели бюстгальтера и ни капли показной женственности.

На руках — Алиса. Моя малышка. Я прижимаю её к себе, чувствуя, как её ровное дыхание согревает кожу.

Я не позирую. Просто держу свою дочь, целую, прикладываю к груди. Поворачиваюсь спиной, становлюсь в профиль.

Таймер щёлкает, фиксируя нас такими, какие мы есть: уставшими, настоящими, счастливыми. Скорее всего, эти кадры я потом переведу в чёрно-белую гамму, потому что только монохром умеет так точно ловить настроение.

— Алиса Павловна, ещё одну фоточку, пожалуйста, — прошу максимально серьёзно.

Алиса была бы не Алисой, если бы не начала капризничать уже через пару минут, всем своим видом показывая, кто здесь главный.

— Нет? Совсем-совсем никак?

Приходится отвлечься, сесть в кресло и попытаться её накормить.