Не знаю почему, но обручальное кольцо на пальце моего мужа всегда казалось мне до безумия сексуальным. Символом ответственности. Чего-то очень личного и интимного

— Спускайтесь, я сейчас выйду, — говорю Бессонову, снимая пальто и оставляя его на крючке.

Быстры шагом пересекая коридор, я вхожу в комнату.

Шкатулка для украшений в верхнем ящике трюмо открывается с тихим щелчком. Я нащупываю знакомый холод металла, кручу кольцо между пальцами, а потом надеваю туда, где ему и место. Осознавая, что разводиться уже не входит в мои планы. Несмотря на то, что я люблю свою девичью фамилию, я… всё же хочу остаться Анной Бессоновой.

72

Павел

— Как дела, Паш? Как работа? — спрашивает отец Анатолий, окидывая меня суровым взглядом из-под густых чёрных бровей.

Не знаю, догадывался ли он о том, что у нас с Аней была пауза в отношениях, но официально ни моим, ни родителям жены мы об этом не говорили.

Тем не менее я чувствую себя как на допросе. Упираюсь бёдрами в подоконник и смотрю на дядьку в ответ, стараясь не спасовать под его напором.

Откровенно говоря, бывать у них в гостях я не особо люблю.

Не потому, что чувствую вину за то, что когда-то сорвал сватовство Ани и депутата, и даже не потому, что она забеременела вне брака. Всё это — между мной и ею. Между нами. Все ошибки, которые я совершил по отношению к своей жене, не повод прятать глаза перед теми, кто вне контекста нашей истории.

— Отлично, — коротко отвечаю. — Работа как работа.

— Тебе там как — жильё, машину выделили?

Отец Анатолий складывает перед собой руки, готовясь слушать.

— Что значит «выделили»? — уточняю. — Я получаю зарплату, с которой оплачиваю аренду. Как и все, собственно.

— Живешь один?

— Один.

Обернувшись, чтобы убедиться, что за спиной никого нет, дядька понижает голос и слегка щурится, подводя разговор к тому, что интересует его больше всего:

— Там, вдали, искушений, наверное, хватает…

— Ну, допустим.

— Женщинам бывает одиноко, а мужчинам — тем более. У меня по молодости тоже всякое случалось, Пашка. Ты не думай, что если я в рясе, то не знаю, каково это. Была у нас одна певчая… Лида… Лидочка… Голос как колокольчик, глаза — ангельские. А я уже был женат на Елизавете и чуть не наломал дров. Надеюсь, ты себе слабину не даёшь?

Я шумно выдыхаю, меняю положение ног и подавляю желание усмехнуться.

Это ещё одна тема, которую я не намерен обсуждать ни с кем, кроме Ани. Хотя и ей она вряд ли настолько интересна, чтобы сомневаться в том, что я уже озвучил ранее. По собственной инициативе озвучил.

Соблазнов, блядь… Конечно, хватало.

Хотя и соблазнами я их не считал, потому что мнил себя свободным человеком. Проблема в том, что когда в голове установился белый шум, эмоции схлынули, а тело успокоилось и перестало быть в подорванном состоянии, всё встало на свои места.

Педантично. Ровно. По полкам.

Маячивший всю неделю перед глазами соблазн уже не вызывал ни азарта, ни волнения. До отъезда мне, как любому живому существу, безусловно льстило, когда та, что ещё недавно крутила носом, вдруг начала увязываться хвостом. Искать встречи, просить прощения, писать первой. Это тешило самолюбие. Но, как выяснилось, не больше. Срывать злость, желание мстить или латать пробелы — это занятие для идиотов.

Какая, нахуй, разница, что было когда-то? До этого? Какая. Нахуй. Разница.

К тому времени я уже успел восстановить фрагменты переписки, и некоторые фразы крутились на подкорке, как заезженная пластинка.

Эти фрагменты настолько разнились с тем, что я слышал теперь, впервые стараясь коммуницировать ровно, чтобы донести свою позицию, что казалось, будто между теми сообщениями и реальностью пролегла целая, сука, бездонная пропасть.

То, что я выстроил в своих фантазиях, не билось.

Ни ценности, ни смыслы, ни расстановка приоритетов. Ни готовности идти по головам — особенно против своих. Вопрос «хуй ли ты за мной таскаешься» вслух не прозвучал, но был как никогда актуален.

Я отказался ввязываться в сомнительные связи, даже несмотря на то, что порушил масштабные, почти наполеоновские планы по моему завоеванию. Роль добычи или жертвы — не по мне.

— Нет, не даю, — бросаю после паузы, переводя взгляд на распахивающуюся дверь в гостиную и выбегающую оттуда в слезах Катюшу.

— Паш! Скажи им всем! Скажи! — захлёбывается она от обиды.

Я рефлекторно выставляю руку вперёд, пытаясь успокоить:

— Тихо, спокойно. Давай по порядку. В чём дело? Что случилось?

Вслед за ней в комнату заходят мать Ани и она сама, держа на руках Алиску.

После коротких выяснений оказывается, что девочка выиграла областную олимпиаду по математике, и ей пришло письмо из научного лицея с предложением перевестись к ним. Загвоздка в том, что каждый день мотаться из посёлка в город — это слишком далеко. Зато лицей предоставляет общежитие, куда приёмные родители наотрез отказываются отпускать почти четырнадцатилетнюю Катю.