Где то над моей головой махал лист печатного текста, я не знала, что это значит, молча хлопала глазами.

Ольшанский хлопнул рукой по столу, взметнулось белое облако муки, у меня перед лицом оказался лист, я успела прочитать “Исследование…” По левой половине было крупно набрано на голубом фоне:

Биологическое родство и цифры жирно, чёрным: 99,999

– Ты делал тест ?! – не знаю, чего было больше в моём голосе: удивления или возмущения.

– Как долго ты ещё собиралась скрывать от меня моего сына, а?

Ольшанский вперился в меня возмущённым, злым взглядом.

Божечки, как же долго я избегала этого разговора, какие бастионы выстраивала, и вот– случилось.

Я нервничала настолько сильно, что впервые поняла где у человека сердце. Оно долбило под рёбрами и ныло одновременно. Наверное, вот так люди получают инфаркт и мой был не за горами.

Я облизнула мгновенно пересохшие губы, меня как из ушата ледяной водой облили. Пальцы были в муке, я держала лист самыми кончиками пальцев, невидящим взглядом уставившись в буквы. В первую секунду мне хотелось спрятаться под стол, зажмуриться, исчезнуть с планеты. Я же знала, что всё именно так и кончится.

Сдался мне этот праздник, я зачем вообще сюда припёрлась с ребёнком. Спасительная мысль пронеслась: когда нибудь этот заполошный день закончится. Может быть, мне удастся убедить Ольшанского отцепиться от нас с Мишей и не лезть в нашу семью, какя ему разница, отец он или нет. Пока я думала что сказать, Ольшанский перепачканой в муке рукой рванул воротник рубашки, пуговица с треском отлетела, будто она была виновата, что Ольшанскому нечем было дышать.

Роман схватил меня за плечи, развернул к себе, хриплым голосом шипел мне в лицо:

– Кто тебе позволил растить мальчика без отца! Ты понимаешь, нет, бестолковая твоя голова, что пацану нужен отец с самой первой секунды, как он родился!

– Зачем? – мой вопрос обухом прилетел Ольшанскому и в прямом смысле сбил его с ног. Он аж потерял дар голоса.

– Зачем моему сыну отец, который выгнал мать из своей жизни, завёл другую? Вернее, жил сразу с двумя женщинами и врал, каждый день воспитывая ребёнка на стороне!

– Ты обязана была прийти и сказать мне, что беременна.

– Я тебе ничего не должна, Ольшанский.

– Знал я что ты своенравная, упрямая. Но то, что ты такая… такая дурная…

– Не смей обзывать меня дурой! – вот теперь я завелась по настоящему, перед глазами кинолентой на быстрой перемотке пронеслись все эти четыре года бессонных ночей, нищеты, Мишиных болезней.

Меня просто рвало в клочья от гнева, от невыплаканных слёз. Я тоже хотела гордится своим сыном перед его отцом, хотела, чтоб отец тетёшкал моего мальчугана на руках.

– Когда я была беременна, мы уже развелись, Ольшанский. Смею напомнить, по вине кое-кого, кто не дал себе время объяснить, что делала женщина, зарывшись головой в твою ширинку.

– Это ты вспылила и не собиралась ничего слушать.

– Можно подумать, ты бегом бежал, пытаясь растолковать мне что именно вы делали вдвоём в такой странной позе. Я развелась по праву твоего козлиного повеления, Ольшанский! – я орала так, что стёкла звенели.

– Что ты несёшь. Перекладываешь с больной головы на здоровую.

– А ты не забыл мне рассказать, что на тот момент у тебя была другая семья с уже готовым ребёнком? – я шумно дышала, чувствуя, что губы сводит судорогой рыданий: – Да я дважды была вправе развестись с тобой, предатель!

– Ты говори, да не заговаривайся! – Ольшанского трясло, но и я уже была не та дурочка, что пять лет назад разрешившая вытереть об себя ноги:

– Талдычишь, что я должна была примчаться к тебе с новостью о беременности? Чтоб ты напомнил мне свои слова, что я приползу к тебе за помощью? Начну драку за алименты, а ты ехидно сморщишь нос и будешь шпынять меня словами: а я говорил?! Так вот, не приползла, как видишь. И ты бы в жизни не узнал о нас, если бы не эта проклятая авария. И вообще, я именно тогда поняла, что отношения между мужчиной и женщиной – это когда тебя защищают, а не когда ты мучаешься!

Я уже не могла сдержать слёзы, они ручьями катились из глаз:

– Это ты, ты, Ольшанский придаёшь смысл своим правилам. А мне они не важны. Мне, как и любой женщине, нужна возможность говорить, требовать, истерить, жаловаться и сообщать о своей нежности. Иногда я повторяю одно и то же тысячи раз. Но у нас с тобой разный язык слов. Я ищу чувство, а ты находишь для себя боль, чтоб окунуться туда гордыней. Так что скажу тебе на общепонятном русском: катись к чёрту!

Роман сжал меня в объятиях, шептал в волосы:

– Прости меня за те слова. Сам не знаю, что из меня от обиды лезло.