— Сегодня мне лишние руки не нужны, — сказала она, пожимая плечами. — Но завтра с утра пусть приходит. Посмотрю, умеет ли она слушать, быстро ли соображает и не упадёт ли в обморок от мешка с крупой.

— Не упаду, — ответила я прежде, чем тётка успела открыть рот.

В глазах женщины мелькнуло что-то вроде насмешки.

— Вот и увидим.

Эдвина кивнула, быстро отоварилась тем, зачем пришла — солью, крупой, мылом, маслом и ещё какими-то мелочами для дома, похожими на электролампочки. Я так поняла, что это артефакты освещения.

После мы вышли обратно на улицу. Ветер заметно усилился.

Некоторое время мы шли молча. Потом тётка буркнула, глядя прямо перед собой:

— Не худший исход.

Я повернула к ней голову.

— Это вы так подбадриваете?

— Не обольщайся, — фыркнула она. — Пока тебя только пощупали палкой, как подозрительную кучу тряпья. Но шанс дали. Для начала сойдёт.

И, странное дело, от этих слов мне вдруг стало чуть легче. Я даже улыбнулась.

Глубже вдохнула, испытывая одновременно усталость, унижение, тревогу из-за услышанных слухов и упрямую, почти злую решимость приступить скорее к работе.

Но было ещё кое-что. Не покидало ощущение, будто за мной наблюдают. И вовсе не те прилипшие намертво взгляды местных жителей, нет.

Тонкие волоски на шее шевелились от недоброго предчувствия. Я вертела головой, всматриваясь в редеющий лес, дворы, но ничего подозрительного не замечала.

Как странно….

К дому мы вернулись уже под вечер. В воздухе повисла сырая, пробирающая до костей зябкость, от которой хотелось забраться под одеяло с чашечкой чая и больше оттуда не вылезать до весны.

Эдвина шла впереди, неся тяжёлую сумку с покупками. Я — следом, стараясь не отставать и одновременно не уронить узел, который тётка всучила мне по дороге.

Флоренс встретила нас в доме с лицом мученицы, несправедливо брошенной судьбой на каторгу. Одного взгляда на неё было достаточно, чтобы понять: день у неё выдался невыносимо тяжёлый в её собственном, весьма своеобразном понимании этого слова.

Она сидела у стола, подперев щёку рукой, и при виде нас сразу оживилась ровно настолько, чтобы начать жаловаться — как у неё ломит спину, как она испортила ногти.

Как от этой деревенской вони у неё уже, кажется, навсегда пропал аппетит и что если так пойдёт дальше, то она либо зачахнет, либо сойдёт с ума.

Эдвина выслушала половину этой трагической оратории, потом прошла к окну, выглянула во двор и резко нахмурилась.

— А куры чего не заперты? — спросила она таким тоном, что даже мне захотелось немедленно оправдаться, хотя к курам я за весь день не приближалась.

Флоренс растерянно моргнула.

— В смысле… не заперты?

— В прямом, — резко отрезала тётка. — И малый загон не проверен. И створка у сарая, похоже, опять толком не закрыта. Хочешь, чтобы ночью лиса сюда заглянула? Или чтоб утром корову по всему двору ловили?

Флоренс побледнела и, кажется, уже собиралась сказать, что она не обязана разбираться в этих ужасах сельской жизни. Но я шагнула вперёд раньше неё.

— Я проверю, — сказала, надевая обратно пальто. — Всё закрою.

Эдвина повернулась ко мне и несколько секунд смотрела прежде чем кивнуть.

— Во дворе уже темно, — произнесла она.

— Значит, возьму фонарь.

— Ладно, — буркнула тётка. — Только гляди под ноги. И если услышишь что странное — в героиню не играй, сразу в дом.

Флоренс на этих словах издала такой звук, будто меня отправляли не на двор, а в логово чудовища.

— Ты что, правда пойдёшь одна? — спросила она, уставившись на меня круглыми глазами.

Я посмотрела на неё и едва удержалась от усмешки.

— Нет, попрошу кур составить мне компанию.

Сестра насупилась, а я уже взяла фонарь и вышла за дверь.

На улице успело совсем стемнеть.

Небо висело низко, чёрное, беззвёздное, и только редкие огоньки в окнах соседних домов напоминали, что вокруг всё-таки живут люди.

Фонарь с кристаллом вместо лампочки дрожал в руке тёплым жёлтым пятном, выхватывая из темноты доски, брошенные поверх грязи, край забора, мокрые столбы, серую от влаги землю и клочья пожухлой травы.