Лицо Флоренс вытянулось так жалобно, что я едва не фыркнула.

— Почему это я должна оставаться? — протянула она, уже заранее обиженно поджимая губы. — Я, между прочим, тоже здесь живу.

— Вот именно поэтому и остаёшься, — сухо ответила тётка. — Раз уж живёшь, начинай приносить хоть какую-то пользу. Учись готовить, дорогуша, раз в руках инструмент держать не можешь и в обморок падаешь при виде кур.

Я натянула пальто, молча застегнула его и, поймав убийственный взгляд сестры, сделала вид, будто меня совершенно не трогает ни её негодование, ни тяжесть чужого быта, который с каждым днём всё плотнее смыкался вокруг нас.

Впрочем, это было не совсем правдой. Меня трогало. И ещё как. Просто ныть, как Флоренс, я не собиралась.

Мы вышли со двора, аккуратно минуя самые глубокие лужи, и пошли по размокшей дороге, которая вела через деревню к лавке.

Эдвина шагала уверенно, не замечая ни сырости, ни холода, ни того, что под сапогами чавкает грязь. Я же то и дело смотрела под ноги, потому что с каждой новой лужей мои сапожки становились всё больше похожими на сморщенные калоши, которые вот-вот развалятся.

Деревня открывалась во всей своей честной красе перед взором, не оставляя места иллюзиям. Низкие дома, большей частью деревянные, потемневшие от времени и дождей, теснились вдоль дороги.

У заборов чернели голые кусты, во дворах лаяли собаки, скрипели калитки, а из труб неторопливо поднимался серый дым, пахнущий сырым деревом, печью и щемяще домашними ароматами пищи.

Эдвина, как и следовало ожидать, не упустила случая провести мне свою собственную, весьма своеобразную экскурсию.

— Вон там кузнец живёт, — бросила она, кивая на широкий дом с навесом и развешанными у стены подковами. — Руки золотые, язык помойный. Если что чинить вздумаешь — иди к нему. Если спрашивать начнёт лишнее — не отвечай. Ещё он любит руки распускать, будь аккуратнее. Ты — дама свободная теперь, заступиться некому.

Через несколько шагов она указала на старую баню, чуть в стороне от дороги.

— Баня общая, по субботам топят. Не перепутаешь — там на всё село паром валит.

Дальше показалась мельница, та самая, о которой она уже говорила: большая, старая, с посеревшими досками и тяжёлым колесом, возле которого скопилась жижа из дождевой воды, муки и грязи.

— А там старик Роун, — сказала тётка. — Если в духе, может взять кого на подхват. Если не в духе — пошлёт так, что до вечера уши гореть будут.

Я слушала, запоминала и всё сильнее чувствовала на себе чужие взгляды.

Сначала мне показалось, что это просто мнительность, но нет — деревня действительно уже знала о нашем приезде.

Женщина у колодца, наполнявшая вёдра, перестала двигаться и проводила меня таким изучающим взглядом, что я почувствовала себя диковинным зверем, которого ведут на ярмарку.

Две старухи у калитки, до того живо что-то обсуждавшие, вдруг смолкли, а когда мы прошли мимо, одна всё же не удержалась и прошептала второй что-то, от чего та закивала, осуждающе поджимая губы.

Я ничего не сказала, только выпрямила спину и отвернулась, закатывая глаза. Кости нам перемывали со знанием дела. Даже представить страшно, какие версии местному сарафанному радио на ум пришли.

Эдвина, конечно, заметила.

— Не косись, — сухо бросила она, не оборачиваясь. — Здесь новости быстрее дыма по деревне разлетаются. К вечеру будут знать, какого цвета у тебя чулки и с каким лицом ты вчера в уборную бегала.

Я невольно скривилась.

— Утешили.

— А я не утешаю, — спокойно ответила она. — Я предупреждаю. Это деревня, дорогуша. Из развлечений после тяжёлого дня — свежие сплетни, приправленные нездоровой фантазией.

Чем ближе мы подходили к центру деревни, тем заметнее становилось, что людей здесь живёт куда больше, чем могло показаться с первого взгляда.

Навстречу попадались женщины с корзинами, мальчишки с облезлыми собаками, мужики в грубых куртках, пахнущих дымом, лошадьми и сырой шерстью.

И почти каждый, даже если делал вид, что занят своими делами, всё равно хоть мельком, хоть украдкой, да смотрел на меня.