После ночного дождя двор превратился в вязкое месиво, в котором нога утопала бы по щиколотку, если бы не широкие доски, уложенные от дома к хозяйственным постройкам.

Простое, но продуманное решение, позволяющее хоть как-то передвигаться между сараем, колодцем и загоном.

Я осторожно ступала по этим доскам, тонкая подошва моих городских сапог скользила по ним. Невольно отметила, что подобная обувь вряд ли переживёт хотя бы одну полноценную неделю здесь.

Для жизни в деревне требовалось не изящество, а практичность, и это касалось не только сапог.

Из загона донеслось протяжное мычание, и я направилась на звук с настороженным любопытством. Дверь в сарай была приоткрыта, и я остановилась на пороге.

Внутри пахло теплом, силосом и молоком. Эдвина сидела на низкой табуретке, прислонившись плечом к массивному боку пятнистой коровы. И уверенными, размеренными движениями доила её в металлическое ведро, струи молока звонко ударялись о его стенки.

Я не стала нарушать тишину и просто наблюдала, стараясь запомнить, как именно она сжимает ладони, с какой силой, в каком темпе.

Однако тётка, конечно же, заметила меня сразу — это выдал едва заметный поворот головы, лёгкое изменение дыхания, хотя она по-прежнему не оборачивалась.

Прошло несколько минут, прежде чем она заговорила.

— Ну так что произошло на самом деле? — спросила она будничным тоном, не прекращая работы.

Я вздрогнула, хотя голос её не был резким.

— Ладно Флоренс, — продолжала она, — от неё можно ожидать взбалмошных выходок, у неё характер с огоньком и язык быстрее мысли. Но ты-то что натворила?

Я невольно выпрямилась.

— С чего вы взяли, тётушка, что я что-то натворила? — попыталась сохранить спокойствие.

Она косо взглянула на меня через плечо.

— Не просто так же тебя вышвырнул дракон, дорогуша, — произнесла она без особых эмоций. — У таких людей решения не принимаются сгоряча. На то должна быть веская причина.

Я опустила глаза, задумчиво закусив губу. Мышцы живота сжались от нахлынувшего волнения. Правды у меня не было — только обрывки и подозрения. Так что так и не нашлась, как ответить тёте.

Потому решила сказать, как есть.

— Если честно, я сама не до конца понимаю, что случилось, — выдохнула, пожимая плечами. — Всё произошло слишком быстро.

Эдвина негромко хмыкнула и качнула головой.

— А вот сестрица твоя наверняка понимает больше, чем говорит. Она всегда уши греет там, где не просят. Спросила бы её.

— Она молчит, — ответила я. — И сыплет обвинениями во всех грехах.

— Значит, и у самой рыльце в пушку, — буркнула тётка, и в её голосе прозвучало не злорадство, а усталая констатация. — Иначе растрепала бы уже направо и налево.

В сарае повисла тишина, нарушаемая лишь ритмичным звоном молока в ведре.

Когда Эвина закончила, отставила ведро и вытерла руки о передник, её взгляд стал чуть мягче, хотя выражение лица осталось строгим.

— Хочешь попробовать? — неожиданно спросила она.

Я кивнула, не задумываясь.

Тёня отодвинулась, уступая мне место, и я осторожно опустилась на табуретку. Прислушалась к спокойному дыханию коровы. Пальцы неуверенно сомкнулись на вымени, повторяя увиденное движение.

Ощущая необъяснимую силу в ладонях, я боялась навредить корове и осторожничала. Так что вместо ровной струи молоко капало в ведро.

Я замерла, покосившись на животное, тщательно пережёвывающее сено.

Эдвина усмехнулась и, встав рядом, направила мою руку.

— Не тяни, а сжимай уверенно, сверху вниз, — сказала она терпеливо. — Корова чувствует сомнение. Она у меня тихая, но чем ехидны не шутят. Почует чужую боязливую руку и забеспокоится.

Я попробовала снова, уже смелее, и на этот раз в ведре прозвучал первый отчётливый удар молока о металл, а затем второй, и ещё один.

Тётка наблюдала внимательно, но больше не вмешивалась, стоя у двери со сложенными на груди руками. Я сама не заметила, как втянулась в процесс и успокоилась.

Однообразные движения странным образом приводили мысли в порядок лучше любых разговоров.