Флоренс сидела на одной из кроватей, сгорбившись, уткнувшись лицом в ладони, и плакала — уже без театральности, без расчёта на зрителя. Плечи её дрожали мелко и беспомощно, как у ребёнка.

На меня внезапно навалилась усталость. А ещё… мне почему-то стало жаль непутёвую сестру.

Я смотрела на неё, а внутри боролись два желания: первое — сказать что-нибудь жёсткое, чтобы привести в чувство; второе — молча сесть рядом и дать выплакаться.

Я подошла ближе, остановилась в паре шагов и вздохнула.

— Хватит. Мы же не умерли, в конце концов. Нас не казнили. Нам просто придётся жить по-другому, — и, разведя руками, безвольно уронила их.

Она не подняла головы.

— Я не хочу по-другому, — глухо проговорила в ладони. — Я не хочу здесь…

Я перевела взгляд на узкую кровать, на голые стены, на тусклый свет фонаря.

Не хочу — слабый аргумент, когда выбора нет.

— Тогда придётся научиться, — ответила я и опустилась на кровать. — У нас нет выбора, Флоренс.

Она резко умолкла и оторвала заплаканное лицо от ладоней. Хмурясь, посмотрела на меня. Я невольно напряглась.

Глава 11

— Ты думаешь, я из вредности капризничаю? — произнесла сестра. — Наша матушка не для того рвалась из деревни в город, чтобы мы снова сюда вернулись.

Я против воли закатила глаза. Внезапно разболелась голова. Втянув воздух сквозь стиснутые зубы, я зажмурилась и потёрла виски пальцами.

— Вернулись и вернулись, сложились так обстоятельства….

Но её было уже не остановить. Кажется, Флоренс мою реплику пропустила мимо ушей.

— И что? Думаешь, тётка ей это простила? Нет. Она всегда смотрела так, будто мать её предала. Будто нельзя было мечтать о чём-то большем, чем этот двор с курами. И отыграется на нас по полной, вот увидишь!

Она вытерла лицо ладонью, глубоко вдохнула и продолжила, но я её уже не слышала.

В сознании замелькали образы — воспоминания. Болезненную тему для прежней Адрианы подняла Флоренс, и отчасти я была ей благодарна.

Как иначе я узнала бы о прошлом сестёр?

Когда отец умер, они оказались в затруднительном положении. Стали для больной матери обузой, которую нужно поскорее пристроить.

Деньги в семье имелись, да — на счетах отца хранились некоторые сбережения. Но не такие, чтобы жить и ни в чём себе не отказывать.

И, разумеется, мать вложила всё в дочерей.

В платья, в учителей, в манеры, в светские визиты. Она растила их как проект. Как инвестицию. Водила по светским приёмам, знакомила с обеспеченными мужчинами.

Однажды матушка через хороших знакомых свела Адриану на одном из званых ужинов с Кристианом — завидным женихом, драконом знатного рода, Верховным следователем канцелярии.

Женщины вились за ним стайками, вниманием красавчик обделён не был.

Как матушке удалось его продавить и навязать Адриану — одним небесам известно.

Вроде как он посчитал её скромность достоинством — решил, что такая неизбалованная тихоня мозг клевать не будет, и созрел связать себя узами брака.

А Флоренс потащилась за сестрой и внаглую переехала к новоиспечённому мужу сестры в богатое поместье после кончины матери.

Я цеплялась за ускользающие отголоски памяти прежней Адрианы, наблюдая за мечущейся по комнате Флоренс. А в груди сжимался ледяной ком.

То есть, Адриану буквально втюхали Кристиану?

И вовсе не неожиданность. Однако, получается, что и чувств никаких между ними не было? Брак по расчёту со стороны моей оболочки — это сто процентов.

А что дракон узрел в девушке?

Полезный аксессуар? Тот самый, который таскают при себе для подтверждения статуса…. Ведь для высокопоставленных господ брак играет роль некой престижности, частью репутации, официальным подтверждением достатка и влияния.

М-да-а.

А сестра, тем временем, продолжала:

— Мама хотела нас удачно пристроить, чтобы окончательно отрезать от этой грязи, не ассоциировать себя с деревней и нищетой, — она кивнула в сторону окна и вздохнула. — И все усилия оказались напрасны!

Я уронила руки на колени. Нахмурилась и склонила голову к плечу, ожидая очередных обвинений в беспечности. Из-за Адрианы же мы оказались здесь, у разбитого корыта.