— Просто верьте. Хотя бы чуть-чуть. Этого достаточно, чтобы начать.Метка на груди зудела, там, наверху, кто-то явно не спит.
Глава 4
Мила
Воздух в подвале сперло. Моя метка не просто зудела — она горела, пульсировала багровым, выстукивая по костям ритм катастрофы. Я прижала ладонь к груди и почувствовала под пальцами жар, словно там, под кожей, разгоралось солнце.
А потом сверху донесся вой.
Протяжный, полный такой муки, что у женщин вокруг подкосились ноги. Алиса осела на тюфяк, закрыв голову руками. Вера вжалась в стену, став серой, как земля.
— Нет… только не это… — прошептала она. — Это гон Альфы. Если он войдет… мы все…
Она не договорила. Ей и не нужно было.
Сверху грохнуло. С потолка посыпалась крошка, и я зажмурилась, потому что внутри что-то рвануло — не от страха, от узнавания.
Я узнала этот голос.
Этого зверя.
Дверь взвизгнула железом. Когти полоснули по металлу, оставляя глубокие борозды. И в тот миг, когда реальность должна была обрушиться, меня накрыло.
Видение.
Я стою на поляне. На мне расшитое золотом платье, тяжелое, влажное. Я опускаю взгляд и вижу кровь. Мою кровь. Она пропитала ткань до самого низа, залила руки, капает с пальцев на пожухлую траву.
В двух шагах от меня — он.
Молодой воин с теми же ярко-голубыми глазами. Он стоит на коленях, стиснутый кольцом врагов, окровавленный, но не сломленный. Кай. Мой Кай.
Тот, кого я любила в прошлой жизни.
— Беги, Кай! — кричу я, бросаясь вперед, заслоняя его собой.
Я чувствую, как холодная сталь входит в мое тело. Раз. Второй. Третий. Мне больно, так больно, что темнеет в глазах, но я держусь, потому что он за моей спиной. Потому что он должен выжить.
Я поворачиваю голову, чтобы увидеть его лицо в последний раз.
И вижу в его глазах не благодарность. Не любовь. А холодный, трезвый расчет. Чтобы спасти свою жизнь и власть, он толкает меня вперед. Прямо на мечи. Прямо на смерть.
Последнее, что я помню перед темнотой — его спина. Он уходит, не оборачиваясь.
Я распахнула глаза, задыхаясь.
В подвале пахло сыростью и страхом. Надо мной нависал сводчатый потолок. А в груди полыхала такая жгучая обида, что я не могла вздохнуть.
Так вот почему я была в Канцелярии без памяти.
Вот та обида, которую я должна была отпустить, чтобы стать ангелом.
Вот кто забрал мою прошлую жизнь.
— Предатель, — выдохнула я.
И дверь подвала вылетела с петель.
Кай ворвался внутрь как ураган.
Он не шел — его несло. Тело уже наполовину вышло из-под контроля: мышцы перекатывались под разорванной рубахой, позвоночник выгибался, пальцы скрючились, выпуская когти. От него несло жаром, диким, звериным — воздух вокруг плавился.
Глаза… Боги, его глаза. Зрачки затопили голубизну, превратив радужку в тонкий ободок вокруг бездонных колодцев безумия. Он не видел никого. Только меня.
Он рычал мое имя — хрипло, неразборчиво, будто зверь пытался говорить человеческим ртом.
Вера дернулась в попытке прикрыть меня, но Кай даже не взглянул. Просто отшвырнул тяжелой рукой, и она отлетела к стене, затихнув.
Он двинулся ко мне.
А я смотрела в его лицо — и видела того, кто убил меня. Того, ради кого я умерла. Того, кто даже не думал меня спасти.
— Не подходи! — закричала я, выставляя руки вперед. — Слышишь⁈ Я не спасу тебя! Больше никогда!
Но зверю было плевать.
Он настиг меня в два прыжка. Сгреб в охапку, прижал к груди — горячей, влажной от пота, дрожащей крупной дрожью. Я забилась, закричала, зацарапала его лицо, но он даже не почувствовал.
— Пусти! Пусти, тварь!
Он зарычал мне в шею. Клыки скользнули по коже — пробуя, ища место. Я замерла, потому что поняла: сейчас произойдет то, чего я боялась больше всего.
— Кай… — позвала я тихо, вкладывая в голос всю боль, что копилась неизвестно сколько жизней. — Не надо. Пожалуйста…
Он не слышал.
Клыки вошли в плоть — резко, глубоко.
Боль вспыхнула такая, что я ослепла. Она не шла ни в какое сравнение с ударами мечей в той жизни. Та боль была холодной, отстраненной. Эта — горячая, интимная, впивающаяся в самое нутро.
Я почувствовала, как его яд растекается под кожей. Как моя кровь смешивается с его слюной. Как метка на груди взрывается светом — невыносимым, золотым, прожигающим рубаху.
Золотая нить, с которой я сама работала на небесах, стала явью. Но она не соединяла нежно — она сковала нас тяжелой цепью, проросла в каждую клетку.