Он стоял ко мне спиной, но я видела, как его рука была прижата к груди. К тому месту, где под тканью горела метка.

Такая же, как у меня.

Парная.

Связавшая нас навечно.

Меня выволокли наружу. Ночь уже окончательно вступила в свои права — темная, безлунная, только звезды холодно поблескивали где-то высоко.

Подвал, куда меня привели, находился под одной из покосившихся построек. Тяжелая дверь, обитая железом. Засов толщиной в руку. Ступени вниз — каменные, скользкие от сырости.

— Заходи.

Меня втолкнули внутрь.

В нос ударил запах. Затхлость, немытые тела, отчаяние. Я сделала несколько шагов вниз, в темноту, и услышала тихие всхлипы.

Глаза привыкли к полумраку.

Вдоль стен, на грязных тюфяках, сидели женщины. Молодые, красивые, с потухшими глазами. На груди у каждой, там, где сердце, тускло поблескивала метка.

Истинные.

Те, кого нашли. Те, кого приговорили.

— Новенькая? — раздался усталый голос из угла. — Добро пожаловать в клетку, сестра. Жить здесь почти не больно, когда привыкнешь.

Я сползла по стене и села прямо на холодный пол.

Сверху лязгнул засов.

Я в ловушке.

Я истинная того, кто меня ненавидит.

Мила

Я медленно обвела взглядом помещение, считая женщин. Четырнадцать. Пятнадцать. В темноте трудно разобрать. Они сидели вдоль стен на грязных тюфяках, каждая в своем коконе отчаяния.

Кто-то смотрел на меня с равнодушием, кто-то с тупым любопытством, кто-то — с той особенной настороженностью, с какой смотрят на новеньких.

— Иди сюда, — раздалось из угла. — Не стой столбом.

Голос усталый, без интонаций. Я повернула голову и разглядела женщину. Лет тридцати, темные волосы собраны в небрежный пучок, большие карие глаза смотрели сквозь меня. Она похлопала по тюфяку рядом с собой.

Я сделала шаг. Второй. И села на предложенное место.

— Мила, — сказала я, опережая вопрос.

— Вера, — она усмехнулась одними уголками губ. — Третий год здесь. Ты чья?

Я положила руку на грудь, туда, где под тканью пульсировала метка.

— Главы.

Вокруг нас вдруг стало тихо. Те женщины, что до этого лежали неподвижно, приподнялись. Несколько голов повернулось в мою сторону.

Вера присвистнула.

— Ну… Ты либо самая счастливая, либо самая пропащая из нас.

— Почему? — спросила я ровно.

— Потому что он Альфа, — ответила женщина из другого угла, с пепельными волосами и испуганными глазами. — Самый сильный, самый несговорчивый. Говорят, он ненавидит истинность больше всех. Его мать убили из-за метки.

— Убили? — я повернулась к ней.

— Его отец, встретив истинную, решил бросить жену и ребенка. Та умоляла его не выгонять их, а он жестоко избил ее. Женщина не выжила. А Альфа Кай, мальчишкой, все это видел. Говорят, отец вышвырну его на улицу в лютый мороз и тогда Кай поклялся, что никогда не примет свою истинную. Что лучше сдохнет в гон, чем будет идти на поводу у инстинктов.

Я молчала, переваривая информацию. В груди разрасталась тяжесть, но не страх. Понимание. Вот она, брешь в его броне. Детская травма, ставшая проклятием для целого мира.

— А ты не плачешь, — заметила Вера, разглядывая меня. — Обычно новенькие первые сутки рыдают.

— Я не из тех, кто плачет понапрасну.

— Посмотрим, как долго ты продержишься, — Вера покачала головой. — Даю месяц.

Я промолчала. Спорить не имело смысла.

— Расскажите, — попросила я. — Я хочу понять, как вы здесь оказались.

Они переглянулись. А потом заговорили.

Первой была Вера.

— Я была женой Беты, — начала она тихо. — Хорошая партия, сильный клан. Думала, что люблю его. А потом встретила истинного.

Она расстегнула ворот грубой рубахи, показывая метку. Тусклую, почти погасшую.

— Он нашел меня на ярмарке. Просто шел мимо, увидел, и на груди расцвела метка. Понимаешь, в один миг? Я даже не поняла сразу, что случилось — просто сердце остановилось, а потом забилось так, будто хотело выпрыгнуть, а левую грудь зажгло огнем.

— И что дальше?

— Брак расторгли в тот же день. Муж даже не посмотрел на меня. Сказал: «Иди к своему истинному, теперь ты его». Я пришла домой, к родителям, а они… они закрыли дверь. Сказали, что дочь, опозорившая род, им не нужна.

Вера говорила ровно, без эмоций, но я видела, как побелели ее пальцы, вцепившиеся в край тюфяка.

— Три дня я ночевала на улице. Думала, что умру. А потом пришли его люди. Привели сюда. Истинный пришел на следующую ночь. Пометил. А наутро сказал: «Ты мне не нужна. Истинность — это проклятие. Но раз есть метка, ты моя собственность. Будешь сидеть здесь и ждать, пока понадобишься».

— И ты ждешь? — спросила я.