Я не испугалась. Я была слишком уставшей и слишком наполненной новым счастьем, чтобы бояться.

— Вы пришли забрать меня?

— Предложить, — она склонила голову. — Ты выполнила задание. Мир оборотней спасён. Истинность вернулась. Ты можешь вернуться на Небеса. Стать ангелом, как и мечтала.

Я посмотрела на Кая. Он спал, положив голову на мою руку. Его лицо во сне разгладилось, исчезли жёсткие складки, и он казался мальчишкой — тем самым, который когда-то держал меня за руку и клялся в вечной любви.

— А если я откажусь?

— Тогда ты останешься здесь. Навсегда. Потеряешь крылья, которые могли бы вырасти. Забудешь о Небесах. Будешь стареть, болеть и однажды умрёшь, — она замолчала. — А он останется один. На много лет. Волки живут дольше.

Я знала. Я чувствовала каждой клеткой, что моя жизнь — человеческая жизнь — будет короткой вспышкой на фоне его долгого существования.

— Вы предлагаете мне бросить его? Оставить с младенцем на руках и исчезнуть? Чтобы он снова думал, что истинность забирает тех, кого он любит?

— Я предлагаю тебе вечность. Служение. Покой.

Я посмотрела на Мирошу. Он спал, раскинув крошечные ручки, и губы его беззвучно чмокали во сне.

— Здесь моя вечность, — сказала я. — Здесь. С ними.

— Ты уверена?

— Я никогда и ни в чём не была так уверена.

Глава долго смотрела на меня. Потом кивнула — один раз, будто именно этого ответа и ожидала.

— Тогда я заберу твой дар.

— Какой?

— Способность видеть правду. Она тебе больше не понадобится. Ты научилась верить без подтверждений.

Она протянула руку, и что-то золотое вытекло из моей груди — тонкая нить, та самая, которой я когда-то связывала судьбы на Небесах. Она свернулась в ладони Главы и погасла.

— Но метка останется, — добавила она. — Истинность — это уже ваше.

— Спасибо, — прошептала я.

— Это тебе спасибо, Мила.

Она шагнула назад, к окну, и начала таять в лунном свете.

— Я буду наблюдать, — сказала напоследок. — За вами. За вашими детьми. Будьте счастливы.

Она исчезла. А я закрыла глаза и провалилась в сон — без сновидений, просто в тепло, которое исходило от спящего рядом мужчины и нашего сына.

Я не пожалела. Ни разу.

* * *

— Мила, дай сюда ноги.

Я сижу в кресле у камина, живот уже такой огромный, что я не вижу своих ступней. Двойня. Два маленьких волчонка внутри меня пихаются, устраивая ристалища по ночам. Кай говорит, это сыновья. А я спорю. Он улыбается и гладит мой живот. Чует. Конечно, чует.

— Зачем тебе мои ноги? — спрашиваю я, хотя знаю зачем.

— Затем, что они распухли, а ты упрямица и не попросишь мужа позаботиться, но я видел, как ты морщилась, когда вставала.

Он опускается на колени передо мной. Берёт мою левую ступню в свои огромные ладони и начинает массировать — большими пальцами, по своду, по пятке, с силой, но нежно. Я откидываю голову и стону от удовольствия.

В комнате тихо. Тлеют угли в камине. Пахнет сушёными травами, которые Зоя развесила под потолком, и молоком — я только что кормила Мирошу, и он оставил мокрое пятно на моей рубашке. На ковре, свернувшись калачиком, спит наш первенец. Ему уже полтора, и он похож на Кая как две капли воды — те же льдистые глаза, та же упрямая складка между бровями, когда он недоволен. Но характер — мой. Добрый. Открытый. Тянет ручонки ко всем, кто идёт мимо.

Сейчас он сжимает в кулачке ухо плюшевого волка — подарок Кая в первый месяц. Игрушка давно вытерлась, но Мироша не расстаётся с ней.

Кай переходит на правую ногу.

— Сегодня на совете Вера сказала, что снова беременна, — говорит он. — Её истинный весь день ходит с таким лицом, будто вот-вот лопнет от гордости.

— Я заметила. Он построил для нее беседку, которую она хотела.

— Подкаблучник, — усмехается Кай.

— Душка, — поправляю я.

Он поднимает на меня глаза. В них нет больше льда — только тепло и усталость. Он встаёт в пятом часу утра, чтобы покормить Мирошу и дать мне поспать. Он нянчится с сыном по ночам, когда тот плачет из-за зубов. Он приходит с тренировок, пропахший потом и лесом, и первым делом идёт не мыться — ко мне, погладить живот, пошептать что-то будущим сыновьям.

На его шее — свежий след от маленьких зубов. Мироша сегодня «помогал» папе бриться.

— Слушай, — говорю я, — а ты не жалеешь?

— О чём?

— Что я появилась в твоей жизни?

Он прекращает массировать. Смотрит на меня долго, пристально, будто я спросила что-то глупое.

— Ты каждую ночь снилась мне, — говорит он тихо. — В той жизни. И в этой. Я думал, схожу с ума.

— Кай…

— Я не умею говорить красиво, — он проводит большим пальцем по моей щиколотке. — Но ты — лучшее, что случалось со мной. И я слишком люблю себя, чтобы представить свою жизнь без тебя.