– У музыки разные ароматы, – вдруг оживилась она. – Для меня Шопен пахнет листвой и ветром. Теплыми ночами и ванилью. Радостью и тревогой. А Шуберт пахнет морскими волнами. Да, Шуберт много, чем пахнет. Он иногда пахнет вечерней травой или речным закатом. И степью с белым ковылём он тоже пахнет. А Моцарт пахнет цветами и бабочками. Еще Моцарт пахнет парками Версаля. А Бетховен, – тут она вздохнула. – Бетховен пахнет твоей луною и ночью…

– Господи, я не ошибся в тебе… – по его щекам покатились слезы. – Я люблю тебя…

* * *

В одной из комнат замка Виктора

– Ты видел, какая она? – спросил Овидий своего друга, обер-офицера лейб – гвардии гренадерского полка, поручика Василия Степановича Рукомойникова.

– Да… – согласился старый вояка. Он стоял возле окна и задумчиво курил сигару, глядя на луну. – Она необыкновенно хороша.

– Какая нежность. Ручки, плечики. Волосы. А глаза? Ты видел, какие у неё глаза?

– Да уж, – мечтательно произнес Рукомойников.

– А смущается-то как… Сразу видно – аристократка. И породиста.

– Нам скоро им десерт-то подавать?

– Они пока еще разговаривают о чем-то.

– О чем?

– Я толком не слышал. Вроде про Шопена говорят или Шуберта.

– У, светские разговоры.

– Да… А давай, Васенька, и мы пока чайку попьем. Ставь самовар. Я тут недавно был в Стамбуле и купил там на базаре пахлавы, ореховой халвы, Рахат-лукума и кадаифа.

– Много сладкого есть вредно, – усмехнулся поручик.

– Это кто ж тебе такую глупость, Васенька, сказал?

– Доктор один. Он у нас недавно здесь появился. Я с ним случайно встретился в Летнем саду. Имели долгую и весьма полезную беседу.

– Плюнь на его глупые рассуждения. Он ничего не смыслит в пользительных свойствах восточных сладостей.

Василий Степанович лишь затянулся дымом сигары и хмыкнул.

– Доктор же.

– Помилуй, какие тут могут быть доктора?! – вспыхнул от гнева Овидий. – Разве что такие же Потрошители, как Кюхлер или прочие извращенцы.

– Ладно, не горячись. Я не спрашивал у него, за что он тут.

– А ты спроси в другой раз, прежде чем советы всяких недоумков слушать. Пей чай с пахлавой.

– Ну, хорошо. Не ворчи, – примирительно произнес поручик, отхлебнув из чашки душистого чая.

– Вот наш хозяин всю жизнь прожил один. А скоро может и жениться.

– Она же еще жива. И живет на земле с мужем.

– Так это временно. Наш Архонт, когда надо, может так сыграть с её временем, что она прибудет сюда намного раньше, чем положено.

– Ну, нет. Думаю, что за такие вещи его не погладили бы по головке.

– Да, он и не станет никого слушать.

– Э, нет. Срок земной он изменять не полномочен.

– Ну, может и так. Да и много ли ей лет там осталось? Может пятьдесят или шестьдесят. Не больше.

– Ну, этого мы точно не знаем.

– Он-то знает. Может, даже до минуты.

– Неужто она согласится стать его женой?

– Я полагаю, что с радостью.

– Но ведь она любит Володю.

– Кого?! – от возмущения карлик чуть не подавился чаем. – Этого нижегородского жуира? Это обманщика и хлюста? Да, он же ее предал еще при жизни.

– Всё так, Овидушка, всё так. Но, сердце женское – это большая загадка. Знаю я, что она любит его. А он любит её.

– Кто?! Кого? Кого этот бонвиван может вообще любить? Он только самого себя и любит. Если ему кто и подходит из нашего царства, так это его бывшая крепостная Лушка. Вот, пусть с нею и крутит любовь.

– А, кстати, где он сейчас? – с улыбкой спросил поручик.

– Где? Во «Тьме египетской»… – набив рот халвою, с наслаждением отвечал Овидий.

– Как? Вроде же Виктор его уже привез из Египта. Разве нет?

– Привез, – хмыкнул карлик. – Только вместе с ним он еще сюда кое-кого привез.

– Это кого же?

– Прости, Васенька, этого я до поры тебе рассказывать не смею. Мне запрещено.

– Ну и ладно, не говори. Больно надо, – непринужденно отвечал поручик.

– Не сердись, Васенька. Правда, не могу. Могу лишь одно сказать, что Махнев наш вместе со своими дружками угодили в такую блудину, что вряд ли они оттуда выберутся. А если и выберутся, то останутся после того лиха без одного важного для них органа. Самого важного! – после этих слов Овидий расхохотался так, что со стены вновь упал портрет какого-то турецкого паши. Упал и раскололся на несколько небольших частей.

При этом образ паши вдруг отлепился от портрета и, колеблясь в воздухе, словно осиновый лист, соединился со всеми разбросанными по полу фрагментами. Паша с укоризной посмотрел на Овидия чёрными глазами, подкрутил ус, затрепетал в дымном облаке и улетел в ночное окно.

– О, сбежал мой турецкий родственник. Ну и пусть бежит. Побегает, побегает и назад в картину вернется.

– А что, он уже бегал от тебя?