Владимир выпрямился и оглядел комнату. Горница была невелика. На окнах висели простенькие занавески в зеленый горошек. В углу располагалась беленая печка, рядом с ней стоял ухват и другая хозяйственная утварь. За печкой были устроены полати, прикрытые линялой занавеской. Вдоль окошек шли широкие струганные лавки, на них пестрели салфетками резные шкатулки. В другом углу притулился крепкий старинный сундук с массивным замком, рядом с ним стояла кровать с периной и подушками, покрытыми шелковыми накидками. Посередине горницы красовался небольшой стол с остывшим самоваром. Владимир покрутил головой. К счастью, позади себя, он обнаружил нечто, напоминающее комод, над которым в самодельной деревянной оправе висело седое овальное зеркало.

Владимир тут же бросился к нему. Подбежал и крепко зажмурил глаза. А когда решился-таки открыть, то на него смотрели два карих глаза довольно симпатичной девичьей мордашки. Светлый платок с кистями облегал маленькие плечики. Тонкий нос, нежные губы. Владимир улыбнулся. Улыбнулась и девица. Ровные, белые, словно жемчужины зубы, показались в нежной и робкой улыбке. Стрелы летящих бровей, длинные ресницы, светлая кожа и тонкая шея – откуда в этом Большом Михайлове взялась такая красота!? Зачем коварный демон создал тебя, Мария Васильевна Курочкина, именно такой? Вот гад! Как же ты жить-то тут станешь? Тебе же прохода от мужиков не будет. Владимир откинул концы цветастого платка. Да! Сарафан бы надет на тоненькую рубашонку, обтягивающую такие перси, что сам Владимир невольно поперхнулся. Это чем же тебя, девица, кормили? Он подпрыгнул на месте – словно два тяжелых шара, подпрыгнули и груди. Махнев развернулся к зеркалу спиной и вывернул шею. Из-под сарафана прорисовывалась оттопыренная попа. Он натянул ситцевую ткань на себя – сзади появился абрис роскошной фигурки – тонкая талия плавно переходила в широкие бедра. Хороши были и икры, и узкие ступни.

Пока Владимир крутился возле зеркала, с восторгом рассматривая свое новое тело, трогая мягкие и густые русые волосы, за дверью послышались шаги. Он напряженно прислушался. Дверь распахнулась, и на пороге появилась женщина, лет пятидесяти, сутулая и усталая.

Владимир внутренне запаниковал. Ведь он все еще оставался Владимиром! И в этот самый момент ему показалось, что кто-то легонечко ударил его ладошкой по лбу. И Владимир вмиг забыл о том, что он является мужчиной, потомственным дворянином, с фамилией Махнев. В голове отчего-то стало пусто и легко. А в теле зазвенела беспечная и беспричинная радость.

– Ну что, егоза, ты все возле зеркала крутишься? – устало обронила женщина, зашедшая в горницу.

– Что ты, тетя. Я весь день убиралась, пол скоблила, горшки начистила. Кашу сварила. Полотенца на речке постирала. Коз подоила, кур накормила. Воды принесла.

– Зря ты на речку снова ходила.

– Ну, что мне теперь и носа из дома не показывать?

– Дурочка ты беспечная. Одно наказание мне с тобой! Заневестилась так быстро, что я и глазом моргнуть не успела. А что я одна? Кабы отец был жив. Замуж тебя выдавать надобно! А у меня ни связей, ни знакомств. Надо нанять нам сваху. Пусть хорошего жениха тебе сыщет.

– Ну, вот еще! Я хочу полюбить сначала, а потом и замуж пойти. Девчонки вон, на гулянья меня зовут. Там и ребята хорошие приходят. И из соседней Фёдоровки, и из Стрельцово. Ведь недолго гуляния-то продлятся. От Аграфены Купальницы[10] до Петрова дня.[11] Сейчас, как раз, все венки плетут. Пляшут. Скоро Купальская ночь. А потом только в страдник. Всех праздников-то – Петров день, да Ильин[12] И до осени.

– Еще чего? Только попробуй.

– Никаких гулянок у меня. Узнаю – поколочу.

Мария насупилась от обиды.

– Мне уже шестнадцать. А ты меня все никуда не отпускаешь, словно я чучело огородное!

– Да, куды же тебя пущать, ежели и так хахали кругами вокруг дома ходят! Вон, намедни, одного веником огрела. Он знаешь, что придумал? На крышу нашу залез. Я ему кричу: слезай, полоумный. Так он скатился и прямо в подклет угодил. Крышу пробил сапожищами.

– Это Витька Брызгалов, – засмеялась Маша.

– Брызгаловы – нищета на нищете. Вошь у них в кармане, и блоха на аркане. А туда же.

– Зато, он видный, да статный.

– Видный? Батюшки святы! Придумала она. Да, с лица воду-то не пить. Тебе надо выйти замуж за доброго, и чтобы зажиточный был. И с водкой чтобы часто не дружил. И тебя зря не колотил.

– А за что меня колотить?

– Тебя-то? Да за то, что ты ладная такая. Всем мужикам от тебя спасу нет.

Машенька снова подбежала к зеркалу и скроила умильную рожицу, поиграла бровями, надула щеки, потом нахмурилась и рассмеялась.

– Я вон, давеча, с Акулиной на дворе хозяйском разговаривала. Она сулилась крапивой отстегать тебя.

– Меня? – Машенька аж присела на стул. – Да за что же?

– Говорит, что ее Федор ходит втихаря к нашему двору и через плетень смотрит, как ты по двору вышагиваешь, по хозяйству хлопочешь.

– Ой, да не видала я ее Федора. И не нужен мне вовсе ее мужик. Он старый, да с бородой.

– Старый? Ему всего-то тридцать годков. Еще не старый, за бабами глядеть. А только с женой-то он жить перестал.

– Как перестал? Живут они вместе. Я видела.

– Я тебе про другое. Молодая ты еще.

– Да нет, тётя Оля, я поняла, о чем ты говоришь, – Маша потупила взгляд и покраснела.

– А? Что?! Уже научили тебя местные волочайки. Рассказали, что к чему?

– Тетя, а что тут запретного? Кони вон, на лугу, кобыл крыли, а мы с девчонками видели.

– А нет, чтобы уйти от сраму и зенки свои не пялить?