В душе тетки шла нешуточная борьба. С одной стороны, она помнила, как сама была молодой и бегала на праздничные гуляния. Да и когда же гулять, как не в молодости? Жизнь долгая, и радости-то в ней с понюшку – только и вспомнить, что хороводы девичьи возле костра. С другой стороны, она сильно опасалась за племянницу. Ей казалось, что люди стали подлее и хитрее, чем в прежние времена. Каждый норовил другого обсчитать, обмануть, забыв о чести, совести и боге. Месяц тому назад в соседней деревне пятеро мужиков изнасиловали бедную солдатку. Она с горя утопилась, от позора. Ольга знала, что мужикам доверять нельзя. Всегда надо быть начеку.

Но Машка, ее красавица Машка, которую она любила больше жизни, стояла с мокрыми от слез глазами.

– Кто там за тобой зашел? Зотова Аленка?

– И Аленка, и Иринка, и Маруська. Всех отпустили… А-а-а?

– Позови сюда Аленку.

– Сейчас, – с радостью отозвалась Маша, утерев слезы.

Аленке уже исполнилось восемнадцать лет. И Ольге казалось, что она умнее и опытнее своих подруг. Она всегда держала себя строго и чуть надменно.

Через несколько минут Алена тихо вошла в горницу и перекрестилась на образа. Она поклонилась пожилой женщине и вопросительно посмотрела на Ольгу.

– Вы звали, Ольга Григорьевна?

– Звала, Алена. Проходи. Присядь на минутку. Как родители твои поживают? Здоровы ли?

– Благодарствую. Здоровы оба.

– Аленушка, я вот зачем тебя позвала… Машка моя еще ребенок несмышленый.

«Шестнадцать лет! Какой уж ребенок. У нас тринадцатилетние замуж выходят…» – подумала Аленка, но вслух ничего не возразила.

– Я хочу попросить тебя, приглядеть за ней, чтобы никто не обидел ее, и парни к ней не подходили близко. Могу я на тебя надеяться?

– Конечно можете, Ольга Григорьевна. Я присмотрю за Машей. Мы часик погуляем, песни попоем и сразу по домам.

– Ну, хорошо. Один лишь час. Маша, – обратилась она к сияющей, словно начищенный самовар, племяннице, – слушайся Алену и от нее ни на шаг.

– Хорошо тётенька, хорошо, милая!

Не прошло и десяти минут, как Мария переплела заново косу, надела на голову расшитый бисером венец, накинула на плечи новенький платок и убежала с подружками на улицу.

Тетка только устало вздохнула и села возле окошка, подперев кулачком мягкую щеку. Розовый закат догорал над небольшой деревенькой. Солнышко уходило на запад, за левый берег широкой реки. Загудели комары. Посвежело. Запахло жасмином и липой. Улица, на которой стоял небольшой деревянный домик Ольги Григорьевны, отчего-то опустела. Женщине стало грустно. Она смотрела на уходящий летний день и вспоминала те времена, когда сама была молодой и красивой. Те времена, как посватался к ней ее покойный муж, Павел. Всплыла в памяти его медленная походка, разворот широких плеч, улыбка. А то вспомнился день, когда они ехали с двумя старшими ребятишками и мужем с ярмарки. А дома ее ждала младшенькая дочь. И нет уже никого. Одни могилки с деревянными крестами на погосте стоят. И три года тому назад к ним присоединился и Васеньки тяжелый крест. Такова жизнь. Никого у нее теперь нет, кроме Машеньки.

* * *

Как только подружки вырвались из дома, старшая Аленка, у которой давно был жених, с которым дело шло дальше горячих поцелуев за околицей, обратилась к Маше и двум другим подругам:

– Девки, вы бегите к Брызгаловскому дому. Там нынче все хороводятся. Там танцы и гуляния. Про меня забудьте. Мамке моей только ничего не говорите. Если спросит, скажите, что у сестры двоюродной заночевала. А ты, Машка, смотри, через час к тетке воротись. Не то она меня убьет. Да гляди, лапать себя никому не давай!

Дом многодетной и бедной семьи Брызгаловых стоял на конце деревни, ближе к полю. Дальше поля темнел лес. Недалеко от леса текла река с пологим и широким песчаным берегом. Именно на этом месте, в летние месяцы, и гуляла вся деревенская молодежь. Кто-то из деревенских, а может и сами Брызгаловы, поставили тут столб с металлическим кругом наверху, от которого расходились в стороны канаты с петлями на конце. Это была местная карусель. На ней парни катали своих девушек. Но Маша ни разу не каталась на карусели. Она боялась даже подойти к этой высокой конструкции, от которой шел вечерами беспрестанный девичий визг. Стояли тут и лавочки, как обычно заполненные местными седоками, вокруг которых валялась шелуха от семечек. Семечки лузгали самозабвенно, с упоением, полуприкрыв от удовольствия глаза и отключившись от всего мира. Семечки были своеобразным местным наркотиком. Но Маша отчего-то стеснялась щелкать их прилюдно.

Когда девушки подошли к Брызгаловскому дому, там уже вовсю веселилась толпа. Девушки сидели на длиной лавке, лузгали семечки и по очереди пели частушки. Среди молоденьких попадались и те, что были постарше – молодожены, прожившие год, солдатки и несколько молодящихся вдовиц. Парни и молодые мужики вели себя с последними вольно – приглашали танцевать, дерзко обнимали. А были и те, кто бесцеремонно тащил за руку.

Маша смотрела на все раскрытыми от удивления глазами. Она и охнуть не успела, как со спины к ней подлетел Витька Брызгалов, в латаной рубахе и дырявых сапогах. Он был худой, но высокий и сильный. Русые волосы рассыпались из-под непослушного картуза.