– Мария Васильевна! – усмехнулся он грубым голосом, в котором слышалась дрожь. – Какими судьбами? Как это вас тетка отпустить решилась?

– А ты стой в стороне. Не твоя заботушка, думать о том, куда пускает меня тётушка, – скороговоркой ответила Маша и вдруг вспыхнула, покраснела, словно маков цвет.

– А вот и моя заботушка… Готов сторожить тебя, Машунь! Иначе, без моего пригляда, тя быстро уворуют. До венца не дойдешь. Все добро по дороге растрясешь.

– Да твой пригляд, что у цыгана за господской лошадью, – встряла одна из подруг Марии, бойкая Иринка.

Подружки рассмеялись.

– И то верно, – осклабился Витька и поправил картуз. – Ну, ничего. Скоро ночь Ивана Купалы. Я тя итак уворую.

Послышался перебор гармоники, чья-то разудалая припевка, за ней другая с бранным словом.

Машенька вздрогнула и снова покраснела. Она даже не заметила, как ее вовлекли в общее веселье. Одна из незнакомых девушек подхватила ее за маленькую ладошку и повела в общий хоровод. В хороводе Маша почувствовала, как на душе стало весело, почти озорно. Она бежала со всеми. В середине пылал костер. Дыхание чуть сбилось, щечки горели, карие глазищи блестели от света костра и темнели всякий раз, как чувствовали дерзкие взгляды парней. Потом все разбились на пары и стали танцевать разудалую кадриль.

Маша сама не заметила, как чьи-то сильные руки подхватили ее за талию и закружили в быстром танце. Запах мужского пота, семечек, луковой шелухи, сажи, гуталина, цветов, мяты, помады – все смешалось в одном быстром вихре. Когда она подняла глаза, то увидела, что танцует уже не с Витькой Брызгаловым, а с каким-то крепким, коренастым парнем, приятной наружности. Одет был парень в новую рубаху, пошитую из добротного красного сатина, модные брюки, кафтан, хромовые сапоги со скрипом. На голове новым околышем поблескивал картуз.

Позади себя Маша услышала шепот: «Андрей пришел. Сам пришел».

– Тебя Машей зовут?

– Да, Мария Васильевна Курочкина я, – осипшим голосом, не поднимая глаз, ответила новенькому Маша.

– Ты где живешь?

– Там, через пять домов, – грациозно махнула рукой девушка.

– Говорят, ты вольная?

– Да.

Ей почему-то очень понравился этот новенький Андрей. Она даже заробела и не смела, поднять на него глаза.

Вдруг несколько девиц запели громкую песню:

«А мы просо сеяли, сеяли

Ой Дид, Ладо, сеяли, сеяли!

А мы просо вытопчем, вытопчем,

Ой Дид, Ладо, вытопчем, вытопчем

А чем же вам вытоптать, вытоптать?

Ой Дид, Ладо, вытоптать, вытоптать!

А мы коней выпустим, выпустим,

Ой Дид, Ладо, выпустим, выпустим!

* * *

Нам надо девицу, девицу

Ой Дид, Ладо девицу, девицу!

А какую вам надо девицу, девицу?

Ой Дид, Ладо девицу, девицу!

Нам надобно Машеньку, Машеньку!

Ой Дид, Ладо Машеньку, Машеньку!

Раскрывайте ворота, ворота!

Ой Дид, Ладо ворота, ворота!

А нашего полку прибыло, прибыло!

Ой Дид, Ладо прибыло, прибыло!

А нашего полку убыло, убыло!

Ой Дид, Ладо убыло, убыло!»[14]

Как только Маша услышала в песне свое имя, то смутилась еще сильнее. В этот момент она почувствовала широкую и сильную ладонь Андрея.

– Пойдем, я тебя провожу до дому, – предложил он.

Маша послушно кивнула.

Они шли медленным шагом. Девушка по дороге срывала колоски и обкусывала края травинок. Оба напряженно молчали. Возле самых ворот тётиного дома Андрей остановился.

– Приходи послезавтра снова на гуляние. Я тебя ждать буду. Придешь?

– Не знаю… Что я там забыла?

– Завтра я не смогу. С отцом едем в город, по делам. А послезавтра приду.

Он снова помолчал, разглядывая толстую Машину косу, перекинутую на пышную грудь.

– Придешь? – отчего-то хмуро спросил он.

– Может, и приду, – тихо ответила девушка, засмеялась и прыгнула на крыльцо.

Когда она забежала в горницу, ее тётушка дремала на стуле возле окна, некрасиво открыв бледный рот.

Глава 4

Рано утром, на заре, тетка подоила двух коз, дала зерна курам и, стараясь не разбудить племянницу, тихо ушла из дома. Она торопилась на хозяйскую кухню.

Машенька проснулась чуть позже. Утреннее солнце заливало горницу ярким светом. На столе стоял глиняный кувшин с козьи молоком и остатки вчерашней сдобы, с барского стола. Машенька с аппетитом позавтракала и села расчесывать длинные волосы. Ей нравилось смотреть на себя в зеркало, когда волосы были распущены. Она робко оглядывалась по сторонам, плотно закрывала занавески и раздевалась донага. Затем она шла к большому зеркалу и там кружилась в танце, лохматя волосы. Они казались такими густыми…

«Ни у кого в Михайлове нет таких светлых волос, как у меня, – горделиво думала Маша. – И стана такого тонкого тоже ни у кого нет. И персей таких…»