Над нашей головой громко защелкала клювом какая-то птица. Теперь заброшенное, это место стало ее домом.

– Мне нужно, чтобы знать правду. Я заслужила это спустя столько всего, что мы прошли рука об руку.

Я посмотрела на покрытые коррозией трейлеры, а потом обратила внимание на черные пятна, оставшиеся уродливыми обугленными следами на останках домов и боках машин. Меня коснулось недоброе предчувствие. И я подошла ближе, взяв его за руку.

– Вик. Что здесь случилось?

* * *

Той ночью он вернулся домой поздно и страшно устал. Ходить было еще тяжело, и он старался не перетрудить больную ногу. Трость, на которую он опирался, порой только мешала, а в школе, куда он устроился работать, он старался вовсе не использовать ее, потому что это не понравилось бы руководству – может ли нормально убираться калека? И потому что он знал, ученики тоже смеются над ним за спиной. Но он привык к слухам, он привык к шепотам, он привык к любым формам человеческого любопытства и знал, что люди добры и сострадательны только к тем, кто им дорог, а он им дорог никогда не был. Поэтому трость всегда оставалась в подсобке, и он использовал ее лишь на улице, когда идти просто так было невмоготу.

Хромота всегда делает человека уродливее, чем он есть, а Виктор Крейн особенной красотой и нехромым не отличался. Когда он, переваливаясь, вполз в свой трейлер и упал на кровать вниз лицом, хотелось что-то одно: или уснуть и не пробуждаться больше, или чтобы в том госпитале, куда он попал, никто не спас его. Для этого нужно было бы вернуться в прошлое, в армию, и он с радостью дал бы снаряду взорвать себя еще раз, чтобы наконец исчезнуть и не бороться больше, не стараться, в конце концов, не страдать.

Боль в ноге пронзила его так высоко, что откликнулась от самой лодыжки до мошонки, и его тело объяло огнем. Он скрипнул зубами, скорчился, свернулся в позу эмбриона, придерживая ногу руками, баюкая ее и постанывая. Только здесь, один, в трейлере, он мог утешить себя этими жалкими стонами взахлеб, выразить эту боль, хотя даже на страшно дорогом лечении, когда физиотерапевт помогала ему разрабатывать истерзанные мышцы и кости и он агонизировал, приходилось молчать.

То ли это была гордость, то ли выучка, то ли стыд, он и сам не знал, что именно.

Вдруг в дверь трейлера постучали, и он, остановившись, кое-как поднялся, ухватившись рукой за край столешницы сбоку.

Сев на постели, Вик выдавил:

– Войдите.

Когда Джон Каллахан показался на пороге, на лице его была улыбка, которая тут же погасла: он увидел, что Виктор, весь мокрый и взмыленный, только что страдал от очередного приступа, который, как он думал, ему удавалось от соседей скрыть.

Нет, не удавалось, но они щадили его уязвленное самолюбие человека, не привыкшего быть слабым.

Джон, смуглый невысокий чероки[11], понимающе кивнул:

– Привет, Вик. Прости, я поздно…

– Все в порядке.– Он покачал головой.– Не переживай. Ты что-то хотел?

Замешкавшись, Джон кивнул. Затем помялся.

– Тут такое дело. Знаешь… У Труди завтра день рождения.

Лицо Вика, даже охваченное страданием, прояснилось и посветлело. Труди Каллахан он хорошо знал. Дочь Джона и его маленькая соседка, девочка шести лет. Добрый, хороший ребенок. Труди и две ее сестры, старшая и младшая, обожали лазать близ трейлера Виктора Крейна, потому что там росли красивые кусты розы и орешника, и хотя Вик просил их быть осторожнее и не напороться на колючки, они всегда носились близ них, потому что дикая роза часто цвела. Вик срезал им цветы. Он любил смотреть, как девочки собирают большие букеты и несут своей матери Линде, и ему нравилось знать, что где-то там, совсем недалеко от него, за дубами, есть семья, где все счастливы.

– Ах да,– пробормотал он.– Точно. Ей же будет семь.

– Ну вот,– вздохнул Джон и виновато поджал губы.– Мы с Линдой подумали и решили, что подарим ей кое-что. Она так давно бредит этим. Прямо ночи не спит, знаешь. Ну, насмотрелась, может, чего по телику, хотя не знаю, животных она давно любила.

Вик нахмурился, а Джон поднял что-то с земли и продемонстрировал Вику. Тот сразу широко заулыбался и, прихрамывая, привстал, а потом протянул руки. Джон передал щенка черной немецкой овчарки. Это была совсем еще крохотная девочка, которая тут же взялась старательно вылизывать Вику лицо.

– Господи, милашка,– усмехнулся он.– Это вы Труди подарите? Ну боже мой, девчонка с ума сойдет от радости.

– Пусть будет, мы подумали,– сказал Джон.– Детям радость, все дела. Короче, мы не знаем, куда ее деть. Может, ты возьмешь ее на ночь? А назавтра утром я…

– Никаких проблем, Джон,– сказал Вик и, обняв щенка, чмокнул его в лоб.– Как же тебя зовут, кроха? М? Как ее зовут, Джон?

– Цейлон,– сказал тот, спустившись по ступенькам.– Я сегодня в ночь, так что пойду, пока не опоздал на работу.

Он работал на старой стройке ночным охранником. Вик кивнул:

– Удачи, Джон.

– И тебе удачи. Спасибо, приятель.

– Доброй ночи.