Его охватила дрожь, но он рванул к двери и принялся выбивать ее топором. Он не сразу заметил в языках пламени железную скобу, надставленную поперек нее, но когда попытался выбить, понял, что это бесполезно, она буквально вплавилась в металл трейлера.

– Линда, отойдите от окна!– Вик примерился и занес томагавк.

Он ударил, и стекло осыпалось наружу. Огонь опалил его лицо и одежду, он сам чуть не загорелся, но метнулся вперед. Он слышал, как в других домах кричат от боли и страха люди, как зовут на помощь те, кого он знал, его соседи,– но делал что мог. Сотовый остался в трейлере, он не смог бы добежать до него быстро со своей чертовой ногой, он знал… и знал еще, что пожарная служба не приедет сюда так скоро, как он хотел бы.

Не приедет, потому что это Скарборо. А это – они.

Виктор Крейн протянул руки в пылающий трейлер, в узкое окошко ему в ответ высунулись обгорелые ручонки совсем маленькой девочки: ей было три, ее звали Табита. Он быстро вытащил ее и положил на землю; она была без сознания. Затем он, хромая, подбежал к окну снова.

Он услышал истошный крик раньше, чем понял, что пламя занялось слишком быстро, что он опоздал, что он ничего не мог сделать с самого начала. Он никогда не знал, что люди могут кричать так страшно, и в детских и женском голосах он не услышал ничего человеческого – но волосы на загривке его стали дыбом, и он, похолодев, понял, что из охваченного огнем окна больше никто не покажется.

Он вроде бы плакал: щеки были мокрыми. Ломился в дверь, тщетно пытаясь ее вынести, но металл был раскален, и Виктор обжегся. Ему было все равно, он почти не почувствовал боли, но, когда огонь полыхнул и он едва не занялся сам, то отступил, поняв, что ничего не может. Он слышал вой и рев огня и людей, сгоравших в нем, а когда отшатнулся, понял: таких голосов было тридцать один.

* * *

– После я нашел зажигательную смесь,– сказал Вик,– и я хорошо рассмотрел убегавших, я узнал их, но понимал, что никто в Скарборо не пошевелит пальцем, чтобы что-то предпринять. Я обратился в Бангор, но и там все было глухо. Это дело не то что закрыли. Его не стали открывать. Всем было выгодно, что Пятак освободился; так было проще давить на нас с Адсилой. Потом я узнал все, и картина открылась куда более ясная. Удобно быть невидимкой и работать полотером. Такие как я всегда знают больше остальных. Но я все время думаю, почему они не сожгли наши дома.

В горле у меня встал ком, в глазах застыли слезы, но я не смела прервать его. Глядя перед собой, но не видя ничего – только прошлое, объятое огнем,– он пожал плечами и глухо произнес:

– Возможно, они просто не успели сделать то, что хотели. Я не знаю, почему они не повторили то же самое с нами: это порой не дает мне покоя, потому что я хотел бы, чтобы… чтобы мы были в…

Он покачал головой, и я увидела, что глаза его покраснели, но из них не пролилось ни слезинки.

– В равных, что ли, условиях, я не знаю, но я… не люблю запираться с тех пор. Мне не по себе, что меня могут закрыть, пока я сплю.

Он смолк, посмотрел кругом, опустил взгляд.

– Табита… задохнулась и не пришла в себя, я не успел ей помочь. Джон Каллахан уехал после того, как похоронил всю семью. Он наложил на себя руки, я слышал от людей из резервации. А копы приехали на другой день и, вскрыв дома и трейлеры, отдали тела – ну то, что от них осталось. Там в основном было…– голос его сел. Вик откашлялся. Затем продолжил: – Там было нечего хоронить, но из пары домов вытащили обгорелые трупы, и я никогда не забуду их лица. Их тела. Их руки.

– Они похоронены здесь?

– На индейском кладбище. Отдельно ото всех. Установили один обелиск; мы с Адсилой и Джон в итоге собрали на него средства, чтобы сделать все по-человечески, но…

Он поджал губы.

Помолчав, я тихо спросила:

– Значит, Цейлон тебе не мать подарила?

– Мать?– Он улыбнулся.– Мать не подарила бы мне даже использованной зубочистки. Прости, я тогда соврал об этом.

– Ничего.– Я тихо обняла его за плечи, а затем прижалась теснее.– Это ничего, ты просто не знал что сказать.

– Я всегда не знал что сказать. А об этом тем более.

Я молча положила ладонь ему на затылок, и он опустил щеку мне на плечо. Там, на заросшем лесом Пятаке Пискатаки, мы стояли какое-то время молча.

– Почему ты не рассказал об этом той ночью?– прошептала я.– Когда снял маску?

– Я устал.– Голос его звучал глухо.– Даже я устал от той крови, что пролил. И потом. Я сожалею, что рассказал об этом сейчас, Лесли. Сама подумай, как тяжко тебе будет жить здесь, в этом городе, на этой земле, зная, что произошло.

Он оказался прав. Эта правда меня пугала. Но, отстранившись, я покачала головой и неловко улыбнулась, хотя понимала, как это было некстати:

– Что ты, нет.