Лесли потерла лоб рукой, сидя на полу. Вакхтерон выдохнул, настороженно глядя на дверь. Лунь едва не упал, но вовремя прижался к стене: он был весь в поту и широко раздувал ноздри. Здесь все его фокусы со временем-пространством давались нелегко. Соня подошла к нему, заботливо коснувшись плеча, и он не отстранился.

– Вопли стихли. Не знаю уж, хорошо это или плохо. А еще…– Он пристально посмотрел на Луня.– Это же твоих рук дело было?

Тот только кивнул: на большее не хватило сил, и Вакхтерон кивнул в ответ, молча благодаря. Лунь повернул голову к вендиго: Адам один из всех стоял в центре комнаты, слабо освещенной единственной лампой под потолком, и смотрел куда-то не отрываясь.

Нехорошее предчувствие коснулось Мистера Буги, но позвать вендиго он не решился. Мистер Буги подошел к нему первым, встал рядом и присвистнул.

– Ну дела…

Вакхтерон нахмурился и потянулся следом.

Он мог ожидать чего угодно, но только не этого. И, не понимая, отчего дядя стал белее мела, разглядывал тяжелый лакированный гроб – коричневый с алой обивкой внутри.

Он стоял на специальных подпорках. В головах горели свечи. В темных углах комнаты за ним стоял манекен, на котором красовалось истлевшее белое платье.

Лесли поднялась с пола, держась за плечо, и безошибочно угадала в нем свадебное.

– Что это?– едва слышно спросила она.

Теодор отвернулся и посмотрел в пол. Он покачал головой, рот его скривился. Он не желал говорить.

– Это Элис,– спокойно ответил Адам и коротко шмыгнул носом.

Он утер его тыльной стороной ладони. А когда заговорил, Вакхтерон похолодел – впервые от жуткого страха, пробравшегося по загривку к кончикам пальцев. Адам бросил тяжело, как камень в воду:

– Это моя «Лесли».

Лунь серьезно взглянул в смуглое лицо под черепом, исказившееся от сдерживаемой боли. Впервые видел он человека, который ощущал бы боль душевную такую сильную, что она буквально уничтожала его физически. И что-то откликнулось в нем и слабо заворочалось в груди.

Лесли огляделась. Витрины по стенам были полны банок. Пахло формальдегидом… пахло химикатами… аммиаком… она все поняла, и волосы зашевелились у нее на затылке от ужаса.

Там, в каждой прозрачной банке, заполненной мутными жидкостями, были органы. Если вглядеться – увидишь почки, желудок, трахею, сердце в разрезе, печень, матку… Прижав ладонь к губам, Лесли молча шагнула в объятия мужа и ощутила, как крепко он стиснул ее в руках.

Мистер Буги был как никогда спокоен и молчалив. Он лишь наклонился и поднял с пола одинокий белый цветок, смятый чьей-то обувью.

Адам шагнул вперед так, словно боялся приближаться, но не идти не мог. Глаза его, окутанные белой поволокой голода и проклятия вендиго, предательски блеснули. Видно стало нечетко, мир стал расплываться по краям, и он моргнул, отчего слеза быстро прокатилась с нижнего века по щеке и подбородку.

– Это она,– тихо сказал Теодор, все еще не поднимая головы.– Слышу, как бьется ее сердце. Вот кто нам нужен. В ней-то Иктоми и спрятала ключ.

– Кто она, эта Элис?– так же тихо спросил Вакхтерон.

Но за брата ответил сам Адам:

– Когда-то давно, еще парнем, я ее крепко подвел. Поэтому она навсегда уснула в гробу.

Лесли смотрела в спину человеку, которого считала все это время легким и веселым, как игривый техасский ветер, и не знала, что за спиной он всю жизнь тянул за собой веревку с этим самым гробом.

– У нее был веский повод не умирать,– добавил он сипло.– Но вышло совсем наоборот.

Гроб уже был перед ним, и он заглянул внутрь. Она лежала там: юная, неспособная истлеть, но несомненно мертвая. Волосы белым золотом покоились на плечах. В светлом платье, застегнутом на мелкие пуговицы до самого горла, она была совсем как ангел – только лицо казалось слишком бледным и печальным.

– Мы с Тео начали служить Иктоми, и она как-то раз сказала мне, что я могу за свою работу попросить все, что хочу,– бросил он, кивнув себе, и коснулся кончиками пальцев алой подушки.

Она по цвету совсем не подходила Элис. Делала ее светлый образ тяжелым. Сразу становилось ясно, что сон человека, уснувшего в этой постели, будет вечным.

– И я попросил.

Тео отвернулся, приложив руку к груди. Он чувствовал только слабые отголоски того, что мучило столько лет его брата, и признавался себе не с трудом, а честно – пытался все эти годы вытащить Адама из этой ямы, но все было бесполезным. В итоге он так никого и не полюбил, но вел себя легко и небрежно, согласно правилам жестокой игры.

Ты делаешь вид, что любишь всех. А они делают вид, что любят тебя в ответ.

– Иктоми сказала, что однажды все будет готово,– бесцветно продолжил Адам.– Я надеялся, что однажды наступит очень скоро. И я смогу… попросить у Элис прощения за то, что натворил. И позаботиться о ней.

Вакхтерон дрогнул лицом. Он словно оцепенел, понимая, что мир снаружи догорает – но прервать дядю не мог просто потому, что у него не хватило бы на это смелости.

– Ключ у нее,– сказал Каллиген-старший и безразлично качнул подбородком.– Вернее, в ней.

Вряд ли кто-то осмелился бы подойти к гробу… и к нему.