– Прости, надо ответить, я же на работе, – говорит Артём, поднося аппарат к уху. И через пару секунд его лицо становится абсолютно пустым, как из воска. Цвет уходит из щёк.

– Да, это я… Моя жена, верно… Что? Ночью?.. Я сейчас… Адрес морга пришлите, пожалуйста…

Он медленно опускает телефон. Его пальцы как будто не слушаются.

– Линда, – говорит он тихим, безжизненным голосом. – Бросилась из окна. Ночью. Нашли на улице в снегу. Мне звонили сейчас из полиции.

В глазах у него не горе. Шок. И животный, первобытный ужас. Ужас человека, который только что осознал, что игра ведётся не на жизнь, а на смерть. И что он снова, во второй раз, стоит над телом жены.

– Я поеду с тобой, – говорю я, вставая. Не могу оставить его одного в этом состоянии. Но мой мозг уже лихорадочно работает, выстраивая новую, чудовищную модель.

Самоубийство? После страстной ночи с любовником? В тот самый момент, когда её муж и жена любовника только что объединились против неё? Слишком удобно для кого-то. Слишком логично, кто хотел бы развязать себе руки.

Это не самоубийство.

Это первое убийство в этой войне.

ГЛАВА 4. Морг

Дорога в морг – это пятнадцать минут напряжённого молчания, нарушаемого только ровным гулом двигателя служебного мерседеса отеля. Артём сидит, уставившись в окно, его челюсть сжата так, что видно, как двигаются мышцы на скулах. Он не плачет. Он в ступоре. Во второй раз за свою жизнь он едет опознавать жену. Это сломало бы кого угодно.

Я молчу, давая ему время собраться. Мой собственный ум работает с холодной, почти пугающей ясностью. Смерть Линды – это не трагедия. Это событие. Переменная в уравнении, которое только что стало на порядок сложнее. Самоубийство? В ночь после триумфа, когда она, казалось бы, добилась своего – заполучила Мирона, спровоцировала кризис? Невероятно. Значит, не самоубийство.

Машина останавливается у неприметного административного серого здания с выложенной на стене красным кирпичом надписью над входом «Миру мир!». Не центральный морг, а какой-то патологоанатомический корпус при больнице. «Для ускорения процедуры», – как сказал дежурный по телефону, со слов Артёма. Ускорение. Странно.

Нас встречает уставший следователь в мятом пиджаке, с шарфом на шее. Шарф похож на замусоленную верёвку.

– Следователь Ушаков, – он выражает формальные соболезнования, говорит, что тело нашли в два часа ночи во дворе сталинской высотки на Котельнической набережной. Наверху было открыто окно её собственной квартиры, которую Артём купил ей полгода назад для «творческого уединения» и работы фонда.

Удивляюсь, как некоторые бабы могут манипулировать своими мужьями. О каком творческом уединении шла речь? Уже не важно.

– Падение с двадцать второго этажа, – монотонно бубнит следователь, ведя нас по длинному, пахнущему формалином и безнадёжностью коридору. – Свидетелей нет. Одна камера в коридоре перед лифтами работала очень плохо, с помехами. Вторая исправна. Изучаем. На балконе снег, она туда не выходила, она прыгнула из окна, не с балкона. Всё указывает на суицид. Она вам не оставила записки? – спрашивает он Артёма.

– Нет, – хрипит Артём.

– Женатый любовник, скандал, угрызения совести… бывает, – следователь пожимает плечами, открывая тяжелую серую дверь.

Как будто в наше время этого достаточно. Интересно, он сам-то в это верит?

Холод бьёт в лицо. Воздух густой, спёртый. В центре помещения на металлическом столе под простыней – силуэт. Медработник в зелёном халате ждёт у изголовья.

Следователь кивает. Медработник приподнимает простыню.

Я делаю шаг назад, давая Артёму подойти первому.

Лицо Линды. Его закрывают. Оно не подлежит показу, говорят нам. Черепно-мозговая травма. Артём кивает, не в силах вымолвить слово. Его взгляд скользит ниже, по телу. Оно удивительно цело, если не считать страшных, но локализованных повреждений от удара. Она в чём-то лёгком, шелковом, в пеньюаре. В том, в чём была дома. Или в том, в чем её оставили.

Артём смотрит, и вдруг его дыхание срывается. Не от ужаса, а от узнавания? Недопонимания? Он наклоняется ближе, будто не веря своим глазам. Его рука непроизвольно тянется, но останавливается в сантиметре от её кожи.

– Что это? – его голос – шёпот, полный какого-то леденящего недоумения.

Я подхожу, следую за его взглядом. На внутренней стороне её левого запястья, там, где обычно носят часы или тонкий браслет, – небольшой, аккуратный рисунок. Не татуировка. Он свежий, красноватый, чуть припухший, как будтовыжженный.

Я присматриваюсь. Это не случайная царапина. Это символ. Чёткий, геометричный.

Спираль, переходящая в квадрат с маленькой круглой точкой в центре квадрата.

– Я этого никогда не видела у неё, – тихо говорю я. – Это новое.

Артём качает головой.

– И я… никогда. Она не делала тату. Ненавидела их. Говорила, что это клеймо для быдла.

Медработник в халате пожимает плечами.