Ковров уже сидит за столиком в углу, лицо его непроницаемая маска делового спокойствия. Слишком непроницаемая. Нервничает. Перед ним стоит нетронутый эспрессо, а рядом всё та же зажигалка. Вечная его спутница. Может, у него там записывающее устройство, мелькает мысль. Но от этого не застрахуешься в наше время. Записывающее устройство при желании можно спрятать куда угодно, даже в дужку очков или перстень.

Я сажусь, не снимая пальто, отрезая возможность затянутой светской беседы.

– Я слушаю, Марк. И надеюсь, это стоит моего времени.

– Стоит, – он кивает, понизив голос. – Это стоит многого. Я рискую, делясь этим. Поэтому моя цена – три миллиона рублей.

Артём был прав. Как чуял.

Я не моргнув глазом смотрю на него в упор.

– Вы с ума сошли. Я даже не знаю, о чём речь. Один миллион. И только после того, как я услышу и получу неоспоримое доказательство. В противном случае я встаю и ухожу. И вы теряете даже этот шанс.

По его лицу пробегает едва заметная тень. Не жадность, а что-то другое – отчаянная необходимость. Он не может уйти ни с чем.

– Два, – говорит он, но в его голосе нет убедительности, просто он делает слабую попытку сохранить лицо.

– Один, – повторяю я железно, кладя руки на стол. – И вы прямо сейчас начинаете говорить. Последнее предложение.

Он замирает, его взгляд скользит по моему лицу, оценивая серьёзность намерений. Потом он резко выдыхает, проводит рукой по волосам, а его осанка слегка ссутуливается. Маска дельца трещит, обнажив усталого, загнанного в угол человека.

– Хорошо. Один. Но вы должны понять… для меня это не просто сделка. – Он тянется к кейсу, который стоит у его ног, достаёт простой коричневый конверт формата А4 и кладёт его на стол между нами. – Линда была на пятом месяце. После её смерти, по моему запросу, частному, неофициальному, был взят образец ткани плода для генетической экспертизы.

У меня холодеет в груди. Я уже понимаю, к чему он клонит.

– Вы сделали анализ? – тихо спрашиваю я, глядя на конверт, как на ядовитую змею.

– Да. С ДНК, полученной конфиденциально. – Он не уточняет, как именно – через вещи Мирона, через его волосы в машине, через окурок. Методы частного сыска грязны. – Заключение независимой аккредитованной лаборатории. Вероятность отцовства: 99,998%. Оригинал. Вот он.

Мне хочется задушить Мирона своими руками. Схватить за горло и сжать, как в фильмах про суперменов. Хочу, чтобы у него полезли глаза на лоб, чтобы он хрипел, чтобы изо рта вырывалась наружу кровавая пена, чтобы он сдох.

Ковров подталкивает конверт ко мне. Моя рука сама тянется и берёт его. Она не дрожит. Она странно тяжёлая и неживая, как у куклы или экзоскелета. Это моя рука? Это вообще моё тело? Линда была на пятом месяце… Всего несколько слов… После Петеньки я не могла больше забеременеть. Я думала о том, что… нет. Хватит!

ГЛАВА 15. Таран

Я медленно, будто разминируя бомбу, вынимаю из конверта несколько листов. Юридический бланк, печати, подписи экспертов. Сухие колонки цифр, графики генетических маркеров. И итоговый вывод, напечатанный жирным шрифтом: «Мужчина (образец №…), является биологическим отцом плода (образец №…), с вероятностью 99,998%».

В ушах звенит тишина, заглушая шум кафе. Я в замедленной съёмке. Вижу буквы, но мозг отказывается складывать их в осмысленную, чудовищную картину. Мирон. Отец. Ребёнок Линды. Та самая «любовь», в которую он предлагал не верить. Ложь, возведённая в абсолют. Когда это случается с тобой, а не в кино или с другими, реакция может быть любой. У меня она жуткая, мне невыносимо плохо. Ковров не может этого не видеть.

– Зачем? – хриплю я, поднимая на Коврова глаза. – Зачем вам это? Почему не к Мирону? Он бы заплатил больше, чтобы это похоронить.

Ковров ждёт. Не отвечает. Наверное, я не в адеквате.

На самом деле я ему благодарна, что он принёс мне такую весть. Лучше знать, чем оставаться обманутой дурой.

– Потому что Мирон – часть системы, – отвечает Ковров. – А эта система… она сломала мне жизнь. Когда я вёл дело о гибели Светланы, мне позвонили. Сказали, что если я не закрою его «как несчастный случай», моя дочь, которая тогда училась в университете, не вернётся домой. Они прислали мне её студенческий билет. – Его голос дрожит, и он на мгновение закрывает глаза и жмурится. – Я сломался. Я закрыл дело. Потом ушёл. Уволился, закончил с карьерой. Но я не забыл. И теперь, когда система дала трещину, когда вы начали копать, я вижу шанс. Не отомстить, это невозможно. Но хотя бы нанести удар. Вы мой таран, Виктория Валерьевна. Этот документ ваш рычаг. С ним вы можете сломать Мирона. А через него, возможно, добраться и до тех, кто выше.

А! Конечно, у него своё на уме, у меня своё. Я – таран. Понятно

Он говорит с такой ледяной, выжженной ненавистью, что в его словах нельзя усомниться. Это не спектакль. Это была исповедь, это его горькая правда.

Я аккуратно складываю бумаги обратно в конверт.

– Ваш миллион вы получите. Сегодня же. На карту. Пришлите реквизиты. Но если это фальшивка…