Тимон посмотрел на меня так, словно я спросила, мокрая ли вода.

— Здесь центральный узел, госпожа Локс. Тут ещё тепло.

Я накинула шаль и почувствовала, как мягкая шерсть ложится на плечи. Стало неуютно уютнее. Чужая вещь, чужое тело, чужая вина — но тепло оказалось простым и понятным.

Когда мы вышли из багажной, на перроне уже готовили северный рейс. Поезд стоял у второй платформы: тёмные вагоны с узкими окнами, крыши под снегом, на дверях — знаки крылатого колеса и северной звезды. Из трубы поднимался не дым, а бледное сияние, которое растворялось в небе. Люди обходили состав стороной, хотя он не был повреждён. Рядом с первым вагоном стоял стражник с фонарём и проверял пропуска.

Крамм ждал меня у дверей.

Рядом с ним — писарь Левин и двое служащих. Один держал папку, другой — небольшой ящик с печатями.

— Госпожа Локс, — сказал Крамм. — Ваше усердие в багажной похвально, но время вышло.

— Мои документы?

Папку мне передали не сразу. Крамм положил ладонь сверху.

— В ней распоряжение, список известных долгов Последней станции, неполная карта северного пути, а также копия последнего отчёта ревизора Грая.

— Неполная карта?

— Полная утеряна.

— Утеряна кем?

— Последней станцией, вероятно.

Я поймала себя на том, что уже не удивляюсь станции, которая может что-то утерять сама. Плохо. К этому нельзя привыкать слишком быстро, иначе перестану замечать опасное.

— А служащие?

— Если кто-то ещё служит там, они будут обязаны подчиняться вашему назначению.

— Если?

Крамм убрал ладонь с папки.

— Вы задаёте вопросы, на которые получите ответы на месте.

Я взяла бумаги.

— Или не получу.

— Это уже будет частью вашего испытания.

Он говорил почти ласково. И вдруг я поняла: он действительно рассчитывает, что Последняя станция сделает за него всю грязную работу. Не убьёт обязательно. Может, сломает. Уничтожит репутацию окончательно. Заставит ошибиться. Превратит месяц в длинное доказательство моей беспомощности.

А если прежняя Наяра знала, что Крамму нельзя верить, значит, ехать туда всё равно надо.

Потому что ответы были не здесь.

— Передайте комиссии, — сказала я, прижимая папку к груди, — что я приняла назначение.

— Комиссия услышала.

— И пусть запишут, что я намерена вернуться.

Левин поднял голову так резко, что перо едва не выпало из его пальцев.

Крамм улыбнулся.

— С Последней станции возвращаются многие, госпожа Локс. Вопрос только — в каком виде.

Я не стала отвечать. Бывают фразы, которые лучше не поднимать с земли. Испачкаешь руки, а толку никакого.

Стражник проверил мой пропуск и отступил. Дверь вагона открылась сама, мягко, без скрипа. Внутри горел тёплый свет. Узкий коридор пах деревом, сухими травами в старых подушках сидений и снегом, который пассажиры принесли на сапогах. Я поднялась по ступеням и на мгновение задержалась в дверях.

Перрон жил после катастрофы.

Кто-то всё ещё искал свои вещи. Агата Вьюн раздавала воду и командовала людьми так, что даже стражники двигались быстрее. Тимон Клеш у багажной поймал мой взгляд и, не улыбаясь, коснулся двумя пальцами края шапки. Марта Сквозняк — я ещё не знала её имени тогда, но запомнила строгую женщину в форме проводницы — стояла у повреждённого вагона и записывала номера уцелевших дверей. Женщина с девочкой больше не смотрела на меня. Девочка же смотрела. Очень внимательно.

Я хотела сказать ей что-то.

Что я найду третий вагон. Что я не знаю, виновата ли Наяра, но я не оставлю это так. Что дети не должны исчезать из вагонов, а взрослые — прятаться за бумагами.

Но обещания на перроне стоят дёшево, если за ними нет пути.

Я вошла в вагон.

Дверь закрылась.

Снаружи прозвучал четвёртый удар гонга, затем пятый. Поезд дрогнул, но ещё не тронулся. Я нашла своё купе по номеру на пропуске. Оно оказалось маленьким, с узкой скамьёй, столиком под окном и занавеской цвета старого вина. На столике стояла лампа, в стекле которой светился крошечный огонёк. Окно было затянуто морозными узорами. Сквозь них перрон расплывался в пятна света и теней.

Я опустилась на скамью.

И только тогда позволила рукам задрожать.

Не сильно. Не так, чтобы не справиться. Просто тело наконец получило несколько секунд, когда никто не тянул, не обвинял, не ждал ответа. Я сидела в чужом вагоне, в чужой одежде, с чужим именем и папкой документов на коленях, а где-то очень далеко — или уже недостижимо — осталась моя прежняя жизнь.

Я представила свою квартиру. Кружку с отколотой ручкой. Окно. Хлеб, за которым так и не вышла.

Стало так больно, что пришлось прикусить губу.

Нет, Таисия. Сейчас нельзя.