— Что было вышито на второй перчатке?

В глубине пути что-то дрогнуло. Серый туман за рельсом стал светлее, и из него пришёл ответ:

— Не буква. Колесо. Ты сказал, что это глупо, потому что я и так всё время лезу на пути.

Остен побледнел так, что голубой свет сделал его лицо почти прозрачным.

Агата позади нас выдохнула сквозь зубы.

— Живой, значит?

— Или очень хорошо знает память, — сказала Марта.

Остен шагнул к краю платформы.

— Эрик, где ты?

Ответ пришёл не сразу.

Сначала в серой глубине проступил звук колёс. Далёкий, сбившийся, как сердце, которое долго билось в закрытой комнате. Потом появилась линия света. Она не приближалась, только висела где-то там, за пределом видимого пути.

— В рейсе, — сказал голос. — Мы не пришли. Но и не ушли. Остен, не открывай путь силой. Узел испорчен.

Я почувствовала, как станция под ногами напряглась.

— Какой узел? — спросила я.

Пауза.

— Кто это?

Остен не ответил сразу. И почему-то это короткое молчание обожгло меня сильнее мороза. Он мог сказать: Наяра Локс. Женщина, которую ты упоминал. Та, которую обвиняли. Та, которой я теперь верю не до конца, но уже достаточно, чтобы стоять рядом.

Он сказал иначе:

— Хозяйка Последней станции.

Серая глубина дрогнула.

— Наяра?

Я стиснула пальцы на ручке фонаря.

— Да, — ответила я. — Но многое изменилось. Я пытаюсь вернуть ваш рейс.

— Наяра Локс погибла.

Слова легли между нами тяжёлым холодом.

Тимон перестал двигать цепь. Марта подняла журнал. Агата, стоявшая на первой платформе, выпрямилась.

Я почувствовала, как у меня уходит воздух. Не потому что новость была совершенно новой: Милена уже говорила, что Наяру считали погибшей. Но услышать это от голоса Эрика, из того места между дорогами, где время шло иначе, было страшнее. Для него Наяра, возможно, действительно умерла тогда. А перед ним сейчас стояла я в её теле, с её именем, с её лицом и долгом, который она не успела закончить.

— Значит, она оставила мне работу, — сказала я.

Это был единственный ответ, который не разрушал всё сразу.

Голос молчал.

Остен повернулся ко мне. В его глазах было слишком много вопросов, но ни один он не задал. Не здесь. Не сейчас. И за это я была ему благодарна сильнее, чем могла сказать.

Марта шагнула ближе к краю платформы, но в пределах света.

— Эрик Грай, назовите состояние рейса.

Проводница в ней победила испуг, и я вдруг поняла, почему станция держала Марту рядом с расписанием. Она умела задавать правильные вопросы дороге, даже когда дорога отвечала голосом пропавшего человека.

— Состав неполный, — пришёл ответ. — Пассажиры живы. Не все. Время рвётся. Для нас прошло... — Голос стал глуше, словно его закрыли ладонью. — Не три года. Дни. Может, недели. Трудно считать без расписания.

Остен сжал перчатку.

— Сколько людей?

— Было сорок один. Сейчас тридцать восемь. Один вагон потеряли при первом разрыве. Третий... третий удерживает путь.

У меня внутри всё сжалось.

Третий вагон.

Тот самый, за исчезновение которого обвиняли Наяру. Тот, где могли быть дети с центрального узла. Тот, что исчез без света и крика.

— Третий вагон с центрального узла у вас? — спросила я.

Туман за рельсом зашевелился, и в нём на миг проступили силуэты окон. Неясные, дальние, но настоящие.

— Он пришёл позже, — ответил Эрик. — Его втянуло по сломанной стрелке. Люди испуганы. Дети живы. Но путь держится плохо. Если узел не выправить, нас выбросит не на станцию.

— Куда?

— Между.

Одно слово, а вокруг будто стало меньше воздуха.

Остен сделал шаг, но не вперёд — ко мне. Так близко, что я почувствовала тепло его плеча.

— Что нужно? — спросил он.

— Диспетчерский зал, — ответил Эрик. — Старый. Не тот, что в карте. Настоящий. Под часами. Борей знал. Наяра знала. Запустить станцию на полную мощность. Не только путь. Всё. Кассу, багажную, платформы, расписание, печи, сигнальные фонари, северный семафор. Станция должна вспомнить себя целиком.

Тимон выдал короткий смешок без веселья.

— Нам бы сначала заставить её не течь в трёх местах.

Эрик, кажется, услышал.

— Если запустите частично, рейс разорвёт. Если поздно — путь закроется. Если вмешается Крамм...

Голос оборвался.

— Что Крамм? — резко спросил Остен.

Туман замер.

Потом прозвучало:

— Он поставил удерживающую печать. Не один. Но он знает, где она. Не пускайте его к узлу.

В этот миг фонарь Марты вспыхнул так ярко, что я зажмурилась. Когда открыла глаза, третья платформа уже тускнела. Голубые огни вытягивались вверх, серый путь за рельсом становился плотнее, голос Эрика отступал.