Я ожидала месяцев, может, года. Но три года — это уже не пропажа, которую люди ждут у окна каждый вечер. Это пропажа, вокруг которой строят жизнь, решения и ненависть.

— Мне сказали, рейс ушёл по расписанию и не пришёл в следующий узел.

— Вам много скажут. Не всё будет правдой.

— Поэтому я и записываю.

Он наконец сломал печать.

Крышка коробки поднялась.

Внутри лежали три вещи: сложенный вчетверо лист, маленький металлический жетон с номером и узкая пластина с выгравированной линией пути.

Остен взял лист. Бумага была пожелтевшей по краям, но целой. Он развернул его, прочитал первую строку и застыл.

— Что там? — спросила я.

Он не ответил.

Марта тихо произнесла:

— Ваша светлость?

Так. Значит, князь. При мне это ещё никто не сказал вслух, но теперь титул повис в комнате, как ещё одна задвижка на двери, которую я пыталась открыть. Королевский ревизор уже был проблемой. Князь-пограничник — проблемой с войском, полномочиями и привычкой говорить «закрыть», после чего все начинают искать гвозди.

Остен сложил лист обратно.

— Это личное.

— Согласна. Но коробка найдена на моей станции, в ночном вагоне, среди вещей, связанных с расследованием. Я не прошу читать вслух то, что касается вашей семьи. Но если там есть сведения о рейсе, мне нужно знать.

Он медленно повернулся ко мне.

— Вам нужно?

— Да. Потому что через месяц меня признают виновной окончательно, если я не докажу обратное. Потому что третий вагон исчез вчера, а ваш брат исчез три года назад на связанном с этой станцией пути. Потому что кто-то использовал багажную линию для краж, а возможно, и для большего. И потому что Крамм слишком охотно отправил меня туда, где уже лежали следы старой пропажи.

При имени Крамма его лицо стало ещё жёстче.

— Не используйте моего брата для защиты от собственных обвинений.

Слова ударили больно. Не потому, что он был несправедлив — с его места я, наверное, подумала бы то же самое. Перед ним стояла Наяра Локс, женщина, которую обвиняют в крушении рейса и исчезновении вагона. Ночью на её станции нашлась вещь его пропавшего брата. Любое моё слово могло звучать как попытка ухватиться за чужую трагедию.

Я опустила руки на край стола, чтобы не выдать дрожь.

— Я не знала вашего брата. И не прошу вам верить. Но если на этой станции есть следы его исчезновения, я их не уничтожила. Я внесла их в журнал, положила в кассу и дождалась вас. Это не оправдание. Это действие.

Он принял удар молча.

Потом положил лист на стол, но ладонью прикрыл верхнюю часть.

— Здесь запись Эрика. Он пишет, что нашёл расхождения в багажной линии и путевых отметках. Часть грузов шла через Последнюю станцию без пассажиров, но с живыми маршрутными печатями.

— Что значит «живые печати»?

— Печати, которые подтверждают путь сами. Их нельзя просто нарисовать или подделать на бумаге. Они отвечают на узлы.

— Значит, кто-то проводил грузы так, будто они официальные?

— Да.

— А люди?

Остен поднял на меня глаза.

— В письме об этом нет.

Не «нет людей». Нет в письме. Я отметила это про себя.

— Жетон?

Он взял металлический кружок. На нём был номер: 3-17.

У меня холод прошёл по спине.

— Такой же номер был на бирке из комнаты смотрителя.

Марта быстро открыла журнал находок и показала запись.

Остен прочёл её. Потом перевёл внимание на детский чемоданчик 3-05, стоящий на отдельной лавке.

— Это тоже из ночного вагона?

— Да.

— Открывали?

— Нет. Он не сопротивлялся, но я решила, что вещи с номерами третьего вагона лучше проверять при свидетелях.

— Разумно.

От него это прозвучало сухо, но в зале кто-то едва слышно выдохнул. Кажется, не только я ждала, что ревизор разнесёт всё к северным ветрам.

Остен положил жетон рядом с биркой и пластиной пути.

— Семь дней, — сказал он.

— Что?

— У вас будет семь дней.

— По распоряжению Крамма — месяц.

— По моему отчёту станцию можно закрыть сегодня. Я имею на это право после ночного рейса и найденных нарушений.

— Но не закрываете.

— Пока нет.

Он подошёл к главной доске расписания. Та молчала. Умно с её стороны.

— Семь дней, — повторил Остен. — За это время вы докажете, что станция нужна северной границе, что сообщения можно принимать без угрозы для людей, что касса и багажная линия под контролем, а найденные вещи не используются для отвода внимания от вчерашнего крушения. Если не докажете, я подпишу закрытие пути и передам вас столичному надзору.

В зале поднялся шум.

— Семь дней? — возмутилась Агата. — Мы крышу за семь дней не уговорим не течь!

— Крыша не входит в мой первый отчёт, — сказал Остен. — Безопасность входит.

— Без крыши у нас безопасность будет мокрой, ваша светлость.