Женщина с шляпной коробкой перестала плакать. Носильщик замер с ремнём саквояжа в руках. Старик в длинном пальто, до этого чертивший пальцем знак на своей груди, прищурился так, словно моя фраза подтвердила всё самое худшее.

— Она издевается, — сказал кто-то. — Да как смеет?

— Память потеряла? — хмыкнул форменный мужчина, не отпуская моего плеча. — Очень вовремя.

Я поняла, что следующий неправильный вопрос может стоить мне дороже, чем первый.

Проблема была в том, что правильных у меня не осталось.

Я не знала, где нахожусь. Не знала, почему на мне чужое платье и чужое имя. Не знала, что случилось с вагоном, почему люди смотрят на меня так, словно я собственными руками столкнула их под колёса, и почему слово «Локс» в их устах звучит почти как приговор.

Зато я знала другое: если сейчас начну кричать, что я не Наяра, а Таисия, что мне надо домой, что всё это ошибка, меня либо сочтут безумной, либо решат, что я притворяюсь. И судя по лицам вокруг, второе им понравится больше.

Я сделала медленный вдох, нащупала под ладонью край скамьи, подтянулась и села. Голова тут же пошла кругом. Перрон качнулся, фонари размазались золотыми пятнами, и на одно страшное мгновение мне показалось, что рельсы под снегом шевельнулись, как огромные чёрные змеи.

Я зажмурилась.

Досчитала до четырёх.

Открыла глаза.

Рельсы лежали спокойно, зато на расписании за моей спиной вспыхнула новая строка.

«Последняя станция — задержка неопределена».

Буквы были багровыми.

— Вот, — прошептала женщина с шляпной коробкой. — Снова. При ней всегда так.

Форменный мужчина отступил на шаг, но руку держал рядом, готовый снова схватить. Он явно боялся меня, и от этого становилось ещё хуже. Ненависть я могла бы объяснить. Ненависть обычно рождается из боли, зависти, обиды, слухов, из чьей-то лжи. Но страх перед человеком, который сам едва сидит на промёрзшем перроне и дрожит так, что зубы вот-вот застучат, — это уже что-то другое.

Ко мне протиснулся пожилой носильщик с сединой в усах. Он нёс потрёпанный плащ. На мгновение я решила, что он хочет накинуть его мне на плечи, и даже успела почувствовать благодарность, но носильщик остановился в двух шагах, сжал плащ в руках и процедил:

— Верните мой ключ, Локс.

— Какой ключ?

Он побледнел от злости.

— От багажной. Тот, что вы забрали утром, когда велели никого туда не пускать.

Утром.

Я утром покупала хлеб. Или собиралась. Перед глазами вспыхнула тёмная лестница моего подъезда, пакет в руке, запах дождя через открытую дверь, чья-то тень на площадке ниже. Дальше — пустота, в которую проваливалась память.

— Я не помню, — осторожно сказала я.

Несколько человек заговорили сразу.

— Конечно, не помнит!

— Локс всегда помнит только то, что выгодно.

— Из-за неё мой брат теперь...

— А где дети из третьего вагона?

Последняя фраза ударила по перрону сильнее ветра. Я резко повернулась к говорившей женщине. Та стояла у колонны, в дорожном платье с разорванным рукавом, и держала за руку девочку лет семи. Девочка молчала, слишком прямо, слишком по-взрослому глядя на перекошенный вагон, а женщина сжимала её пальцы так, что костяшки побелели.

— Какие дети? — спросила я, прежде чем успела себя остановить.

Форменный мужчина шумно выдохнул.

— Хватит, госпожа Локс.

— Я спрашиваю, какие дети, — повторила я, уже злясь.

Страх внутри не исчез, но к нему добавилось другое — горячее, упрямое. Меня обвиняли в беде, о которой я ничего не знала, а вокруг были люди, которым плохо сейчас, не в чьей-то чужой истории. И если я действительно оказалась в теле женщины, которую все ненавидят, мне хотя бы нужно понять, за что.

— Третий вагон, — сказала женщина у колонны. — Вы сами велели его отцепить. Сказали, что так безопаснее. А потом стрелка ушла под снег, и вагон исчез с пути. Ни крика. Ни света. Только пустой рельс.

Мои пальцы вцепились в край скамьи.

— Исчез?

— Не делайте вид, что слышите впервые.

Я хотела ответить, но в этот момент над перроном раздался глубокий удар гонга.

За первым ударом пришёл второй, за ним — третий.

Звук шёл не от колокола и не от часов. Он поднимался из-под платформы, из самой древесины, из рельсов, из стен вокзального здания. Доски подо мной завибрировали. Люди невольно стихли, а фонари вытянулись тонкими языками света.

Стеклянные двери вокзала распахнулись.

Оттуда вышли трое.

Впереди шёл мужчина в длинном чёрном пальто с меховым воротником. Невысокий, сухой, аккуратный до неприятного блеска: перчатки застёгнуты, воротник лежит ровно, сапоги не испачканы снегом, словно перрон сам расступался перед ним, не смея пачкать. Его лицо было узким, с острым подбородком и губами, которые даже в спокойствии казались недовольными. За ним семенил молодой писарь с доской для бумаг, а справа двигался высокий стражник с фонарём в руке.

Люди расступались перед ними охотно и испуганно.