— Назовите свое полное имя и дату рождения, гражданин! — не глядя на меня, приказал Лукашин.

— Игорь Петрович Глейман. Пятнадцатое ноября тысяча девятьсот двадцать четвертого года, — спокойно ответил я.

— Место рождения?

— Город Москва, роддом номер три имени Надежды Константиновны Крупской.

— Назовите род деятельности.

— Школьник. Средняя школа номер сто семьдесят пять города Москвы.

— Полные имена родителей и их род деятельности? — строча что-то в блокноте, продолжал спрашивать Лукашин.

— Мать — Надежда Васильевна Глейман, в девичестве Петрова. Служащая. Отец — Петр Дмитриевич Глейман, кадровый командир Рабоче-крестьянской Красной армии, подполковник.

При упоминании отца особист все-таки оторвался от писанины и коротко взглянул на меня. Затем захлопнул блокнот и, постучав по его обложке тупым концом карандаша, спросил:

— Где, когда и при каких обстоятельствах вы, Игорь Петрович Глейман, двадцать четвертого года рождения, сын подполковника Рабоче-крестьянской Красной армии и служащей, продали Родину?

Мне показалось, что в словах особиста промелькнула… насмешка? Или у них действительно принято было, как в современных мне рассказах-страшилках про «кровавую гэбню», прямо вот так, в лоб, задавать такие дурацкие вопросы?

— Вам с самого начала всё рассказать? Это довольно длинная история…

— Ну, про твои подвиги до сегодняшнего полудня мне уже поведали! — усмехнулся бригкомиссар. — И про то, как ты тащил из окружения пять десятков ребятишек, и про то, как разведчикам мехкорпуса помог вражеский заслон у переезда сбить, и про сбитый самолет, и про немецких диверсантов. И даже про резню, которую ты в Татариновке устроил.

А вот про то, что я пришелец из будущего, ты даже не догадываешься, товарищ особист!

— Про тебя статья в «Комсомольской правде» вышла! — удивил меня Лукашин. — Там, правда, не все твои подвиги описаны — товарищ Гайдар, видимо, не успевает за тобой записывать. Так что с тобой делать, герой?

— Как это что? Понять и простить!

Особист весело рассмеялся. Повезло мне — мужик с чувством юмора попался. Что на его должности как-то странно… Впрочем, мне в «прежней» жизни несколько раз доводилось общаться с «контриками». По службе и в неформальной обстановке, за накрытым столом. Так один знакомый «молчи-молчи» на работе изображал этакого солдафона, говорящего исключительно на «русском командном», на самом деле являясь весьма тонким, душевным человеком, любителем джазовой музыки и знатоком любовной лирики Мицкевича.

— Это ты здорово сказал! Надо фразочку запомнить! — проржавшись, заявил особист. — Как ты уже, наверное, догадался, в шпионаже мы тебя не подозреваем. Мне эта история с захватом страшного диверсанта-парашютиста сразу странной показалась. Еще там, у штаба полка… И когда я начал по одному допрашивать этих горе-вояк, так и вообще… Ты ведь их всех спокойно мог прямо на пшеничном поле положить или по дороге — у тебя пистолет заряженный в кармане был. Поэтому я сделал несколько телефонных звонков. В том числе и в Республиканское Управление госбезопасности, куда ты, судя по предписанию, направлялся. Ты не представляешь, как там обрадовались, что ты нашелся! Попросили обиходить, обещали выслать за тобой машину.

Так вот в чем причина «высокой степени обслуживания»! А мне что только в голову ни приходило! Но, вообще, конечно, приятно, что меня так ценят. Значит, готовить в спецшколе будут к таким интересным делам, что… вероятность выживания на задании, пожалуй, достигнет околонулевой отметки.

— Тебе покормили, дали оправиться и умыться?

— Да, спасибо! Всё было организовано по высшему разряду! — поблагодарил я.

— Жаль, что нет времени баньку истопить! — вздохнул Лукашин. — Нет ничего лучше баньки по-черному! Тут такая есть, а Миша просто виртуоз пара и веника. Но ее пока протопишь… это часа три-четыре. А за тобой уже скоро приедут.

— Увы, придется поверить на слово — действительно не успеем, — тоже вздохнул я. — Да, сходить попариться с веничком в хорошую баньку — то, что мне сейчас нужно! Крайний раз мылся три дня назад. Собственно, и не мылся толком — санитарка в госпитале губкой обтерла, когда я после контузии даже встать не мог. Эх, Гавриловна…

— Что — Гавриловна? — встрепенулся особист.

— Санитарку пожилую так звали. Хорошая была женщина…

— Была?

— Убили ее, — с горечью сказал я. — Госпиталь разбомбили, а потом еще и диверсанты напали. Парень один… лейтенант… со мной в одной палате лежал — накрыл собой гранату, которую к нам немцы кинули. Спас меня.

Вспоминать было тяжело. На глазах непроизвольно появились слезы. Я отвернулся в сторону, но Лукашин правильно понял мое состояние:

— Ну-ка, давай, накатим по маленькой! Помянем всех хороших людей! — На столе, как по мановению волшебной палочки, появилась бутылка коньяка, стаканы, тарелка с нарезанным сыром и колбасой.