— Знаешь... Когда замёрзают руки можно надеть варежки, замерзает шея - просто поправить ворот, но нет одежды для души, когда каждая клеточка покрыта льдом..От моего сердца осталась одна сажа, Макс. Но, потом появился ты, — она слабо улыбается, тоже рассматривая моё лицо. — Ты единственный, кого я подпустила настолько близко. Я знаю, что нужно было рассказать, это многое бы объяснило. Но думаю, ты согласишься, что желания таким делиться — не возникает. К тому же, одна из причин по которой я не хотела говорить — стыд. Делали они, а стыдно мне, потому что я чувствую себя запачканной, измаранной, извалявшейся в грязи. А ещё одна причина — жалость. Та жалость, которую я боюсь увидеть в твоих глазах. Я не знаю, почему ты решил, что я играю в игры с тобой...

— Яна..

— Это уже не важно, — она мгновенно перебивает меня. — Ярлыки легко навешаются, но мы не товары, ножницами их не срезать. Не придумали еще таких хирургических ниток, чтобы зашивать раны в душе.

Она замолкает на секунду, а у меня не находится сейчас слов, которые я мог бы ей сказать. Я оглушен этой историей.

Яна, словно мотылёк, который летел к свету . А сейчас, она снова с опалёнными крыльями, только спичку с огнём поднёс я.

— Когда ты был в командировке, я снова встретила его… Честно, я надеялась никогда больше его не увидеть. Этот голос… Руки… Тату… — ровным тоном продолжает Яна.

Зажмуривается и лёгонько трясёт головой, будто отгоняя наваждение.

— Хорошо рядом был Игорь. Он сказал, что больше я его никогда не увижу. Я не знаю, что он с ним сделал и сделал ли вообще. Но, надеюсь, это наша последняя встреча. Тебе я не сказала потому что… Я снова почувствовала себя той уязвимой, беззащитной и никому ненужной девочкой. Я так боялась… — она шепчет еле слышно, но я распознаю каждый звук.

Уже хочу начать что-то говорить, надеясь на что слова найдутся, но она резко оборачивается ко мне:

— Сегодня же мой день рождения, — произносит она с невесёлой ухмылкой, — исполнишь моё желание?

В этот момент внутри меня что-то обрывается. Чувствую, как липкие щупальца тревоги начинают заполнять всё внутри меня. Гоню прочь эти ощущения и стараясь слабо улыбнуться, отвечаю:

— Любое, Яна, — пытаюсь её обнять, но она уворачивается.

— Уходи, Макс, — она отстраняется и поднимает на меня взгляд, наполненный болью, но вместе с тем уверенностью в своих словах. — Уходи и никогда не возвращайся.

Всё вокруг будто сужается до точки. Я понимаю, что теряю её, а в голове формируется чёткое понимание, что это необратимо.

— Ян, — мой голос переходит в какой-то каркающий шёпот, прикасаюсь к её ледяным пальцам, но она аккуратно высвобождается из моего захвата. — Василек…

Её просьба застывает между нами ледяной стеной. Я вижу, как Яна отворачивается, словно вычёркивая меня из своей реальности. Наш разговор для неё закончен — последние слова брошены, как камни в омут.

Я наблюдаю за собой будто со стороны: вот я встаю, механически переставляя ноги, с мучительной ясностью понимая — любые слова сейчас бесполезны. Она захлопнула все двери, опустила все шторы. Мой голос теперь для неё — лишь пустой звук. Щелчок замка входной двери звучит как выстрел. Занавес. Конец истории.

Пустая бутылка водки насмешливо поблескивает в тусклом свете кухонной лампы. В руках недокуренная сигарета, первая за за долгое время. Дым от неё лениво ползёт к потолку, цепляюсь за этой картиной, как за единственно реальное в мире. В голове какое-то месиво из мыслей. В душе — чёрная дыра. В сердце — Яна. Всегда она.

Три года я держался и не курил, а сегодня всё полетело к чертям. Как и моя жизнь. В пепельнице уже собралась горсть пепла и окурков. Каждый — как очередной час этих бесконечных дней. Затягиваюсь снова, и дым наполняет лёгкие вместе с горечью от воспоминаний. Сначала мои претензии, от которых мне тошно, потом Яна с её историей.

Смотрю на снимок в телефоне. Это единственное, что у меня осталось на данный момент от неё. Яна не любит фотографироваться, но я смог уговорить её на один кадр. Он получился нечёткий, но такой родной. Даже в смазанном снимке я вижу отчётливо ее лицо. Она улыбается той редкой, настоящей улыбкой. Какая же сила воли у моей девочки, чтобы искренне улыбаться, неся в себе столько боли?

Перед глазами всё плывёт — то ли от выпитого, то ли от недосыпа. Не знаю, который сейчас час и сколько времени прошло, как я вернулся в свою квартиру. Закрываю глаза: вижу лицо Яны. Мерещится, что она ходит по моей квартире, теребит шнурки худи, даже кажется, что слышу ее голос.

Набираю ее номер. Абонент временно недоступен. Мне нужно услышать ее. Пусть даже простое «Привет». В голове крутится один и тот же вопрос. Зачем я ушёл в тот вечер? Что я должен был сделать? Когда она рассказала про тех ублюдков, про отца … Я просто не мог совладать со своими эмоциями. Воздуха не хватало. Меня словно оглушило.

Что я знаю о настоящей боли, чтобы подобрать слова? О настоящем одиночестве? Я вырос в доме, пропитанном любовью и заботой. Мама до сих пор звонит каждый вечер, спрашивает, поел ли я. Отец всегда готов выслушать и дать совет. Никогда не сталкивался с людьми в своей жизни, попавшими в такую ситуацию.

Звон разбитого стекла эхом отдаётся в квартире. Рюмка разлетается вдребезги о стену, и я смотрю, как осколки осыпаются на пол.