— А если не смогу?

Кайрен хотел сказать что-то резкое и уверенное. Арина увидела это по его лицу. Но он остановился.

— Тогда я посижу здесь, пока ты не уснёшь. И ещё немного после.

Ноэль посмотрел на него с недоверием.

— Вы же лорд.

— Ночью я могу быть просто отцом.

Арина отвернулась к огню, чтобы не мешать этому моменту своим взглядом.

Позже Кайрена позвал Роган. Не в зал, не к совету — к дверям детской. Нужно было подписать распоряжения по стражникам, изоляции Вейрана, покоям Селесты, старому ходу под башней. Кайрен не хотел уходить даже на несколько минут, и это было видно.

Ноэль заметил.

— Идите, — сказал он тихо.

Кайрен нахмурился.

— Я обещал остаться.

— Вы рядом. За дверью.

Он произнёс это как проверку нового мира: не исчезнешь ли, если я сам отпущу?

Кайрен опустился перед ним.

— Я за дверью. Потом вернусь.

— Не потом утром?

— Нет. Через несколько минут.

— Скажите не как лорд.

Кайрен задержал дыхание.

— Я вернусь, сынок.

Ноэль кивнул.

Когда дверь закрылась, в комнате стало тише. Мина принесла ещё дров и ушла так мягко, будто боялась потревожить сам воздух. Арина осталась у камина, Ноэль — рядом с ней, на ковре, завернувшись в плед. Дракон лежал у него на коленях.

Он долго молчал.

Потом сказал:

— Я думал, когда камни признают, всё станет хорошо.

Арина поправила край пледа на его плече.

— А стало громко и страшно.

— Да.

— Иногда правда сначала ломает старую стену. А за ней много пыли, шума и людей, которые кричат, что стена была прекрасная.

Ноэль нахмурился.

— Это вы про Селесту?

— И про неё тоже.

Он провёл пальцем по деревянному крылу.

— Если я наследник, меня теперь будут любить?

Вопрос был таким тихим, что огонь едва не заглушил его.

Арина почувствовала, как внутри поднимается боль. Не жалость — она бы унизила его. Именно боль от того, что ребёнок всё ещё пытается найти правильную причину для любви. Дар, статус, признание, место за столом. Как будто без этого любовь могла снова уйти.

— Нет, — сказала она.

Ноэль резко поднял голову.

— Почему?

— Потому что любить тебя должны были и до этого. Не за наследника. Не за камни. Не за то, что зал красиво засветился. А просто за тебя.

Он смотрел на неё напряжённо.

— А если я перестану слышать камни?

— Будешь Ноэлем.

— А если я буду злиться?

— Будешь злым Ноэлем. С которым придётся разговаривать.

— А если я скажу, что ненавижу всех?

— Я, наверное, расстроюсь. Потом спрошу, ужинал ли ты, потому что голодные дети часто ненавидят мир громче.

Он недоверчиво фыркнул, но тут же спрятал лицо в плед.

— Я правда так делаю?

— Иногда.

— Вы тоже злитесь, когда голодная?

— Я? Я превращаюсь в семейное бедствие. Спросишь у вашего отца.

Ноэль молчал. Потом тихо сказал:

— Я боялся поверить.

— Знаю.

— Потому что если поверишь, а потом всё отнимут, будет хуже.

— Да.

— Вы тоже боитесь?

Арина посмотрела на огонь. В пламени шевелились золотые отблески, похожие на знак на её руке.

— Очень.

— Чего?

— Что однажды проснусь и снова буду не здесь. Или что не проснусь там, где была. Что не смогу выбрать. Что причиню кому-то боль, даже если не хотела. Что вы с Кайреном привыкнете ко мне, а потом судьба решит, что это была ошибка.

Ноэль сел ближе.

— А вы хотите обратно?

Она не ответила сразу.

Ещё вчера этот вопрос разорвал бы её пополам. Даже сегодня он болел. Там, в прошлой жизни, остались имя, лицо, привычные улицы, чашка с трещиной, телефон, работа, незаконченные дела, всё простое и родное, что казалось скучным, пока не стало недостижимым.

Но здесь был мальчик у камина, который учился не бояться протянутой руки.

Здесь был мужчина за дверью, который учился спрашивать вместо приказа.

Здесь был замок, который сначала смотрел на неё как на чужую, а теперь принимал её шаги в своих коридорах.

Дом не всегда там, где ты родился. Иногда дом — там, где тебя ждут так, будто без тебя огонь горит неправильно.

— Я не знаю, как устроена дорога назад, — сказала Арина. — Но я знаю, что сейчас не хочу уходить от тебя.

Ноэль молчал.

Потом медленно положил голову ей на плечо.

Арина перестала дышать.

Не от страха — от осторожности. Будто любое движение могло разрушить хрупкое чудо. Он сам. Без просьбы. Без проверки. Просто прислонился, усталый, измученный, живой.

— Можно я скажу неправильно? — прошептал он.

— Можно.

— А вы не рассердитесь?

— Постараюсь не превратиться в семейное бедствие.

Он слабо улыбнулся, не поднимая головы.

Потом сказал так тихо, что слово едва коснулось воздуха:

— Мама.

Арина закрыла глаза.