Вернее, тоже я, но лет этак через сорок. Худая, сгорбленная, с седыми кудрями и лицом, на котором печаль успела обустроиться навсегда. Старуха в красивом платье стояла у окна и смотрела вдаль так, будто всё ещё кого-то ждала. От этого зрелища у меня неприятно свело внутри. В следующую секунду сквозняк ворвался в комнату и смёл видение, но дым тут же сгустился снова.

На этот раз я увидела надгробие.

Я подошла ближе, почти уткнувшись носом в волшебную гадость, и прочитала вслух:

— Оливия фон Штосс, одиноко почившая в замке дракона.

Несколько мгновений я просто смотрела на надпись. Потом во мне что-то очень по-женски, очень долго копившееся и очень огнеопасное вспыхнуло разом.

— Бредятина какая-то! — взвизгнула я, задула свечу и топнула ногой так, будто пол был лично виноват в происходящем.

На этом можно было остановиться. Но нет. Я схватила проклятую свечу и с размаху швырнула её в окно.

— Мне всего тридцать четыре!

Свеча улетела в ночь. А я осталась стоять посреди комнаты, тяжело дыша и вдруг с какой-то убийственной ясностью понимая: да, мне тридцать четыре. Не семнадцать. Не двадцать. И даже не те легендарные двадцать пять, после которых, по мнению матушки, порядочной девушке уже полагалось либо выйти замуж, либо хотя бы умереть от стыда.

Двадцать пять миновали девять лет назад.

И где же, спрашивается, все эти благородные принцы? Где рыцари? Где великие чувства? Одни кости по углам. И те не особенно качественные.

Если подумать, от большинства претендентов было больше шума, чем пользы. Им бы только полцарства да красивую жену в приложение. Ни выдержки, ни самоотверженности, ни фантазии. А старались бы лучше — не растворялись бы теперь в драконьем пищеварении и не осыпались бы на мраморный пол при попытке станцевать со мной что-нибудь приличное.

— Всё в порядке?

Я подпрыгнула от неожиданности, резко обернулась — и увидела в окне огромный жёлтый глаз.

Следом в комнату хлынуло тепло. Свечи дрогнули, занавески шевельнулись, воздух стал густым и жарким. Рэйн, очевидно, сунул морду к окну, чтобы проверить, не подожгла ли я себя, комнату или, по старой традиции, собственную судьбу.

И тут меня осенило.

Не мягко. Не романтично. А как осеняет молнией дерево.

Я прищурилась и решительно пошла к окну.

— Сколько, ты говорил, тебе лет?

— Сто пятьдесят восемь… — с подозрением ответил Рэйн.

Он ещё не успел понять, к чему я клоню, а я уже поняла всё. Ну или решила, что поняла. В моём положении это было почти одно и то же.

Прежде чем здравый смысл успел вмешаться, я с разбегу сиганула в окно прямо в одной ночной сорочке.

Рэйн, к его чести, среагировал мгновенно. Поймал меня когтистой лапой так бережно, словно я была не взрослой женщиной в приступе новогоднего безумия, а последней фарфоровой чашкой в королевском сервизе. Потом осторожно усадил себе на голову.

— Принцы все дохлые, — сообщила я ему, наклонившись к его уху.

Мой голос звучал тихо, почти зловеще, но внутри у меня всё стучало так, будто это не сердце, а праздничный барабанный расчёт.

— А дракон живой…

— Что? — переспросил Рэйн с таким выражением, какое, наверное, бывает у почтенных чудовищ, когда принцесса внезапно начинает вести себя хуже любого менестреля после трёх кружек сидра. — Но по договору…

— К чёрту договор!

Я обхватила его морду руками, насколько смогла, и звонко чмокнула в горячую чешую.

— К чёрту принцев, — объявила я. — В новом году я выбираю быть счастливой.

И, если уж совсем честно, впервые за много-много лет это прозвучало не как каприз, а как решение.

Глава 3

Прошло несколько долгих недель — таких тягучих, будто время вдруг решило превратиться в маленького слизня и с мрачным упорством ползти по стене моей башни, — с тех пор, как я окончательно постановила: дракон — партия весьма недурная.

Поначалу мне, конечно, показалось, что с выводами я слегка поторопилась. Всё-таки не каждый день принцесса приходит к мысли, что счастье её жизни — крылатый огнедышащий ящер с дурной привычкой хранить у себя рыцарей в разобранном виде. Но чем больше я думала, тем крепче вцеплялась в свою новую цель.

Влюбить в себя дракона.

И почему, спросите вы? Ответ был до обидного прост, как и всё в нашем плоском, непродуманном мирке, который, похоже, Господь создавал в спешке, под конец рабочей недели.