И что вместо положенных девяти месяцев мне придётся страдать одиннадцать.

Одиннадцать.

На четвёртом месяце я ещё держалась достойно. На шестом начала смотреть на магов как на потенциальные жертвы. На восьмом я уже была уверена, что древние ритуалы, драконья кровь и любовь всей моей жизни — это прекрасно, но если мне ещё раз скажут «какое редкое счастье», я лично обеспечу этому человеку редкий и болезненный опыт.

Рэйн, надо отдать ему должное, старался.

Очень старался.

Иногда слишком.

Он приносил мне подушки, пледы, книги, чай, воду, фрукты, лекарственные настои, горячие компрессы, холодные компрессы, ледяные компрессы, а однажды — совершенно искренне — кузнеца, потому что решил, что если у меня «тянет спину», то, возможно, мне нужен кто-то, кто умеет работать с металлом и опорами.

Я тогда не разговаривала с ним полдня.

Не потому, что обиделась.

Просто устала смеяться.

Но куда тяжелее пришлось не ему, а слугам.

Потому что именно во время беременности выяснилось, что любовь любовью, а организм мой внезапно захотел вещей, которых приличная принцесса требовать не должна. По крайней мере, не в три часа ночи и не с таким выражением лица, будто от этого зависит судьба мира.

Однажды мне понадобилась клубника. В середине зимы. Причём не просто клубника, а холодная, пахнущая грозой, и непременно поданная на серебряном блюде с мёдом и щепоткой перца.

На другой неделе я до слёз хотела жареных каштанов, политых ежевичным вареньем, но только если Рэйн подрумянит их сам своим огнём, потому что «от обычной печи вкус не тот».

Потом были маринованные груши с солью.

Потом молоко с мятой и льдом.

Потом вдруг понадобился снег с северной башни, политый малиновым сиропом.

— С южной не подойдёт? — осторожно спросил Рэйн в тот вечер.

— Нет.

— А если я принесу тебе просто лёд?

— Рэйн, я похожа на женщину, которой нужен просто лёд?

Он посмотрел на меня очень внимательно, оценил моё состояние, мой голос и то, как я уже начала опасно щуриться, и мудро ответил:

— Нет, любовь моя. Ты похожа на женщину, которой нужен снег именно с северной башни.

Слуги к тому времени и правда едва не облысели. Главный повар начал вздрагивать от любого упоминания фруктов, садовник крестился, когда видел меня в окне, а бедный кладовщик однажды честно признался, что ещё немного — и он сам полезет на северную башню за этим проклятым снегом, лишь бы я перестала спрашивать, почему он недостаточно пушистый.

Рэйн же каждый раз удивлялся с совершенно искренним изумлением, будто до сих пор не мог поверить, что внутри меня растёт его ребёнок — и именно поэтому мне срочно необходимо в полночь съесть ломтик пирога с розовыми лепестками, солёным сыром и копчёной сливой.

— Это вообще вкусно? — спрашивал он, наблюдая, как я ем с видом глубоко счастливого человека.

— Нет, — отвечала я. — Но мне нужно.

И он кивал, как будто это всё объясняло.

К одиннадцатому месяцу я была уже не женщиной, а ходячим воплощением усталости, раздражения и решимости. Я передвигалась величаво, как боевая галера, дышала с достоинством раненого дракона и смотрела на окружающих так, что даже Персиваль, если бы мог, наверняка предпочёл бы временно снова стать просто мёртвым.

Когда начались роды, весь замок понял это раньше, чем я успела кого-то позвать.

Во-первых, магические светильники начали вспыхивать сами собой.

Во-вторых, над башней разразилась гроза, хотя ещё утром небо было ясным.

В-третьих, я, кажется, так рявкнула на первую попавшуюся служанку, что на кухне уронили поднос, в конюшне заржали лошади, а где-то в глубине дворца с полки упала ваза.

Повитух созвали мгновенно. Магов — тоже. Они суетились, шептали, мерили пульс, проверяли защитные руны, переглядывались слишком умными взглядами и явно уже сочиняли потом научный трактат о моей жизни.

А Рэйн…

О, Рэйн был хуже всех.

Сначала он пытался держаться. Ходил рядом, подавал воду, спрашивал, чем помочь, и смотрел на меня с таким ужасом, будто это его собирались сейчас разорвать на части.

— Дыши, — сказал он мне однажды дрожащим голосом.

— Это ты дыши, — ответила я сквозь зубы.

Потом стало хуже.

Потом ещё хуже.

А потом, в какой-то особенно долгий и мучительный момент, когда магия в комнате так сгустилась, что волосы у всех встали дыбом, Рэйн не выдержал.

Сначала у него вспыхнули глаза.

Потом по коже побежало золотое мерцание.