Лес встретил нас тишиной — той самой, по которой я скучала в шумных коридорах Аурора. Серебристый мох мягко пружинил под ногами, светящиеся грибы мерцали в полумраке, а где-то вдалеке перекликались ночные птицы. Я вела Вольдемара по тропам, которые знала с детства, и сердце билось всё быстрее.

Поселение показалось из-за деревьев внезапно — знакомые дома, знакомые ограды, знакомый запах дыма от печей. И на пороге самого большого дома — её фигура.

— Мама! — я побежала, не помня себя.

Она обернулась, и я увидела, как её лицо — такое родное, с мелкими морщинками у глаз и вечной прядью седых волос у виска — озарилось неверием. А потом она раскрыла объятия, и я упала в них, как в детстве, и мы стояли так, обнявшись, и я чувствовала, как её слёзы капают мне на макушку.

— Киара… — шептала она. — Живая… Живая…

— Живая, мам. И я столько должна тебе рассказать.

На пороге появилась вторая фигура — сухая, прямая, с копной седых волос, собранных в тугой пучок. Бабушка. Она опиралась на посох, но взгляд её был всё таким же острым и проницательным, как в детстве, когда она учила меня различать травы по запаху.

— Вернулась, — произнесла она негромко. — И не одна, я погляжу.

Только сейчас я заметила, что Вольдемар остановился в нескольких шагах от нас, не желая мешать. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась напряжённость — он ждал.

— Мама, бабушка, — я отстранилась, вытерла слёзы и повернулась к нему. — Это Вольдемар Рергард. Он… многое для меня сделал. И у нас есть новости.

Мама перевела взгляд с меня на демона и обратно. Бабушка прищурилась и оперлась на посох обеими руками.

— Рергард? — переспросила она. — Тот самый род?

— Да, — Вольдемар шагнул вперёд и склонил голову — жест, которого я никогда от него не видела. — Тот самый, который семьдесят лет ненавидел ваш. И я прошу прощения за то, что моя семья возвела напраслину на вашу.

Бабушка молчала долго. Так долго, что я начала нервничать. Потом она медленно спустилась с крыльца и остановилась прямо перед Вольдемаром.

— Сними плащ, — сказала она.

Он повиновался. Бабушка обошла его, внимательно разглядывая — как она обычно разглядывала редкие ингредиенты для зелий.

— Метка, — сказала она. — Где она?

— Снята, — ответил Вольдемар. — Проклятие уничтожено. Вместе с тем, кто его наложил.

— Рионом, — прошептала мама. Я видела, как побледнело её лицо.

— Да, — я взяла маму за руку. — Мам, бабушка, я должна рассказать вам всё. Это долгая история. Но главное: Этерция не была предательницей. Она сбежала, чтобы спасти всех нас. А Рион Рергард — вот кто был настоящим предателем. И мы это доказали.

Бабушка закрыла глаза и долго стояла так, не говоря ни слова. Когда она снова открыла их, в них блестели слёзы.

— Я знала, — тихо произнесла она. — Я всегда знала, что мать не могла предать. Но доказательств не было. Только дневник, который не открывался никому, кроме тебя.

— И теперь он открыт, — я достала дневник из сумки. — Мы прочитали его от корки до корки. И знаем всю правду.

Мама взяла дневник дрожащими руками и прижала к груди.

— Этерция… — прошептала она. — Ты всё-таки рассказала.

Мы сидели в доме до глубокой ночи. Я рассказывала — обо всём. О том, как поступила в Аурор, как встретила Вольдемара, как нас свели вместе ректорские интриги, как мы нашли письма Риона, как прошли через три двери усыпальницы, как сражались у алтаря. О том, как менталисты прочитали наши воспоминания, а король сказал, что Этерция была не предательницей, а жертвой.

— Король знал? — переспросила бабушка. — Знал, что она не предавала?

— Его отец подозревал, — сказала я. — Но доказательств не было. А теперь есть. И король объявил наш род свободным от обвинений. Мы можем вернуться. Все. Когда захотим.

Мама заплакала. Бабушка долго молчала, глядя на огонь. Потом повернулась к Вольдемару.

— Ты помог ей, — произнесла она. — Ты, потомок рода, который нас уничтожил, помог ей всё исправить.

— Я помог ей, потому что она была права, — ответил он. — И потому что я люблю её.

В комнате повисла тишина. Я почувствовала, как заливаюсь краской. Мама подняла голову и посмотрела на меня — долгим, пристальным взглядом. А потом медленно перевела взгляд на Вольдемара.

— Ты демон, — сказала она.

— Да.

— И ты любишь мою дочь.

— Да.

Мама помолчала. Потом уголки её губ дрогнули в слабой улыбке.

— Ну что ж… — она вздохнула. — Род Морвейн всегда был своенравным. Если Кира тебя выбрала — значит, ты того стоишь.

Бабушка хмыкнула и постучала посохом по полу.