Хотя за прошедшие века каждая гончая научилась менять некоторые черты своего облика, адаптироваться, эволюционировать, я не мог превратить их во что-то другое, например, в жуков, которых легко раздавить, и сон смерти не действовал на них.

Люди-стражники, пятеро оставшихся, при виде меня и моей маски едва не обмочились от ужаса. Их лица покрылись испариной даже на морозе, глаза вылезли из орбит.

— Ваше Величество! — окликнул один из них, и его голос сорвался на фальцет. — Ваши приказания?

Сзади послышалось шуршание юбок. Королева выбиралась из кареты. Я услышал скрип подножки, мягкий стук её сапог о замёрзшую землю.

— Джентльмены, — её ледяной, спокойный голос, без единой дрожи, прозвучал так, будто она объявляла о перемене погоды, а не о том, что их королева состоит в союзе с повелителем мёртвых. — Это бог смерти Араут. Он и целитель — одно и то же лицо. Его добрые дела среди жертв чумы — правда. Больше вам пока ничего не нужно знать. Вы будете стоять на своём, пока он не прикажет, и будете выполнять его приказы так, как если бы они исходили от меня.

— Да, Ваше Величество, — хором ответили стражники, и в их голосах, помимо ужаса, зазвучало решимость.

Я не осмеливался взглянуть на маленькую королеву — все мои чувства были направлены на собак, я должен был следить за каждым их движением, слушать их рычание, предугадывать атаки. Но я почти улыбнулся. Спокойствие её голоса, властность, с которой она передала командование своими людьми мне, это был жест истинного лидера. Она знала, когда уступить место тому, кто может защитить её лучше, и в этом знании была её мудрость.

Гончие зашевелились. Они расхаживали взад-вперёд в тени, словно чего-то ждали.

— Трое из вас, — скомандовал я охранникам, — перейдите на другую сторону кареты. Предупредите меня, если заметите хоть малейшее движение.

Они подчинились немедленно, и я услышал, как их сапоги заскрипели по снегу, обходя экипаж.

Я сделал несколько шагов вперёд, навстречу гончим, и обратился к ним своим гулким, божественным голосом, который заставлял дрожать сами горы:

— Это восстание — проделки Митары. Она отравила ваши умы, исказила восприятие. Возможно, она обещала вам невиданную свободу, царство, где вы станете не псами, а властителями. Но это ложь. Разве я не был справедлив к вам? Вы служили мне верой и правдой тысячи лет, и в награду я даровал вам способность менять облик. Я позволял вам охотиться в мире смертных, свободно рыскать по бескрайним просторам мира мертвых. И теперь, когда мы прожили вместе столько веков, вы хотите отвернуться от меня? — я замолчал, давая словам осесть в их мозгах. — Вернитесь в мир мертвых, и, возможно, я прощу вас.

Гортанный вой больше похожий на вопль проклятой души разорвал ночную тишину. Остальные гончие подхватили.

— Тогда вы выбрали смерть. Как и ваш брат. Он напал на то, что принадлежало мне, и был уничтожен. Та же участь постигнет и вас, если вы не вернётесь в мои владения с миром и покорностью.

Снова вой и рычание. А затем они бросились в атаку.

Тени хлынули из меня, растекаяст по заснеженной земле, словно черные реки. Моя магия смерти: холод, ужас, слабость, всё, что заставляло смертных цепенеть и молить о пощаде. Обычным людям эта тьма могла казаться просто смутной угрозой, но я мог усилить её до чего-то душу высасывающего, смертельного.

Мои гончие были неуязвимы для теней, если, конечно, я не вкладывал в них всю свою волю. Чтобы по-настоящему уничтожить одного из зверей, стереть его сущность, я должен был прикоснуться к нему. Окутать тенью до самых костей и сосредоточиться на уничтожении. Без прикосновения тени могли лишь замедлить их и притушить огонь в их пастях.

Я практиковался в управлении тенями всю свою бесконечную жизнь. Но не против такого количества гончих и не в таком состоянии.

Чем больше магии я высвобождал, тем более странным себя чувствовал — будто таял, делался тоньше, хрупче, изношеннее. Голова кружилась, конечности наливались свинцом. Я стиснул зубы, отбросил слабость и нажал сильнее.