Когда я поспешно приземлился перед своим троном, земля глухо ухнула под моими ногами, и я наконец позволил себе вздохнуть. Здесь, в самом сердце моих владений, воздух был холодным, неподвижным, пропитанным запахом древней магии. Он не обжигал лёгкие, как промёрзшие утренние улицы города смертных, не пах болезнью и отчаянием.

Во чертоге не было ни души, только я и мой трон, исполинское сооружение покрытое рунами, которые светились тусклым светом, отмечая символы моей божественной силы.

Абсолютная пустота и тишина моего дворца вселяли уверенность. Здесь не было ни тяжёлых взглядов членов Совета, ни стражников с мечами наизготовку, ни ропота толпы. Но я не мог позволить себе роскошь просто сидеть и наслаждаться покоем. Мне нужно проверить печь, удостовериться, что она работает так, как должно. И нужно призвать гончих, напомнить им, кто их хозяин, пока они не начали своевольничать в моё отсутствие.

Я снова взмыл в воздух, крылья расправились сами собой, мощные и чёрные, как сама тьма между звёздами, и понёсся к печи. Ветер свистел в ушах, рвал волосы, но я не обращал внимания. Внизу проплывали знакомые пейзажи: поля с тёмно-зелёной травой, которая никогда не желтела; заросли терновника, где запутывались заблудшие души; впадины, заполненные костями, целые озёра из рёбер и черепов, белеющие в полумраке. Оттуда поднимался клубящийся туман битвы — горько-сладкие воспоминания тех, кто умер в ярости и боли.

Души спускались в моё царство из переходов между миром смертных и этим миром, из всех королевств и невостребованных земель, где люди умирали насильственной или естественной смертью. Бесконечный, печальный поток, устремлённый к печи. Они проходили сквозь неё одна за другой, и каждая вспышка пламени означала завершение очередной жизни.

Здесь время имело своё значение, отличное от того, к которому привыкли смертные. Находясь в собственном царстве, я по-прежнему осознавал, как течёт время в мире людей. Я мог выполнить задания, которые в смертном мире заняли бы неделю, и уложиться в один земной день. Или, наоборот, растянуть мгновение на столетия.

Сейчас, однако, я чувствовал, как магическая связь между мной и маленькой королевой становится всё ощутимее. Даже здесь, ледяные тиски цепей сжимались всё сильнее, сковывая запястья и тяня обратно. Я не мог оставаться слишком долго. Рейвен терпеливо ждала бы, но цепи — нет. Они уже начали пульсировать холодом, предупреждая, что время на исходе.

Я приземлился рядом с Горнилом Душ. Оно вздымалось передо мной, как огромный изогнутый зуб, врезанный в каменистую землю. Пламя внутри него ревело. Тысячеголосый, всепоглощающий гул, который для непосвящённых звучал бы как белый шум, но я различал в нём отдельные голоса, отдельные истории. За завесой огня танцевали сцены каждой завершённой жизни — радость, горе, предательство, любовь, всё переплеталось в едином, невообразимом вихре.

Я решительно прижал ладонь к шершавой каменной стенке арки. Магия хлынула из меня, вновь наполняя Горнило силой. Прикасаясь к нему таким образом, я мог быстро оценить недавнюю активность, проверить, не сбилось ли оно с ритма, не накопилось ли где-нибудь заторов из неприкаянных душ.

Образы пронеслись в голове со скоростью, недоступными человеческому пониманию. Тысячи жизней, тысячи смертей, тысячи судов, вынесенных за считанные удары сердца. Я видел лица, имена, поступки, тайные грехи и явные добродетели. Всё это обрушилось на меня, как поток расплавленного металла.

Когда всё закончилось, я отступил, разрывая контакт, и замер, тяжело дыша. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота — ощущения, которые не испытывал уже тысячелетия, если вообще когда-либо испытывал.

— Сестра, — прорычал я. — Что ты со мной сделала?