За два дня до смерти мать Агата позвала меня ночью в часовню Грани. Помню, как сквозило от каменного пола, как дрожали огоньки свечей и как долго она смотрела на тяжёлую икону, прежде чем всё-таки отодвинула её в сторону. За иконой оказался тайник, о котором в приюте не знал никто. Там лежали монеты, банковские расписки, несколько небольших камней в бархатном мешочке и письмо, написанное её неровным почерком.

— Когда меня не станет, уезжай из Эльмара, — сказала она тогда. — Не жди, пока тебя начнут жалеть или бояться. Жалость быстро заканчивается, а страх, наоборот, имеет привычку расти.

— Куда мне ехать?

— Туда, где тебя не знают.

Тогда я ещё хотела возразить, что она преувеличивает. Что люди в Эльмаре привыкли ко мне, что я осторожна, что уже давно не отвечаю призракам при посторонних и не смотрю сквозь живых людей слишком пристально. Но мать Агата умела видеть дальше чужого упрямства, а я слишком хорошо знала её голос: так она говорила только тогда, когда спор уже проигран заранее.

В письме было коротко:

«Лилия, твой дар не проклятие. Но люди редко боятся самой тьмы. Чаще они боятся двери, которую не умеют закрыть, и если белые перья вернутся, не верь тем, кто скажет, что прошлое умерло».

Дальше чернила расплывались, будто она хотела написать ещё, но рука уже не слушалась.

Я перечитывала письмо столько раз, что знала каждую букву, каждое дрожащее соединение, каждый тёмный след от пера. Только понимания от этого не прибавлялось. Белые перья. Дверь. Прошлое. Всё звучало так, словно мне оставили не объяснение, а обрывок чужого разговора, в котором самое важное сказали до моего появления.

И вот теперь я была в Ровенхольме.

В чужой стране, в слишком большом городе, с котом, саквояжем и деньгами, которые мать Агата собирала не для себя, хотя могла бы купить на них тёплую шаль, нормальные сапоги и лекарства получше тех, что ей выдавал приютский лекарь.

Я приехала сюда не за приключениями. С приключениями у меня отношения с детства не складывались: они находили меня сами и обычно в самый неудобный момент. Мне нужен был маленький магазинчик, желательно с комнатой наверху, чтобы можно было жить скромно, продавать старые вещи, чинить простые артефакты, не отвечать на лишние вопросы и, по возможности, не разговаривать с мёртвыми при свидетелях.

План звучал разумно.

А разумные планы, как я уже успела заметить, любят разваливаться первыми.

К полудню я обошла шесть помещений и окончательно убедилась, что дешёвая недвижимость в большом городе похожа на подозрительно доброго незнакомца: вроде улыбается, а ты всё равно держишься за кошель.

Первое помещение пахло плесенью так убедительно, что Моррис остановился на пороге и посмотрел на меня с явным вопросом, кем я себя считаю, если собираюсь предлагать ему жить в грибнице. Во втором потолок держался на трёх подпорках и одном заклятии, причём заклятие выглядело старше подпорок. Третье находилось рядом с лавкой громовых амулетов, где каждые несколько минут что-то взрывалось, а хозяин радостно кричал: «Почти получилось!» Четвёртое оказалось таким крошечным, что я, Моррис и приличный шкаф уже не поместились бы одновременно, а без шкафа, как ни крути, жизнь быстро превращается в склад на полу.

В пятом помещении под потолком висел призрак старика. Вверх ногами.

— Не бери, — сказал он, едва я вошла. — Тут скучно.

Риелтор, который стоял рядом и с надеждой улыбался, конечно, ничего не услышал.

— Насколько скучно? — спросила я, стараясь смотреть не прямо на старика, а чуть в сторону, чтобы не пугать живого.

— Я умер от тоски.

— Здесь?

— Нет, но мог бы.

Пришлось уйти. Не потому, что меня смутил призрак, а потому что, если даже мёртвый считает место безнадёжным, живым там делать нечего.

Шестое объявление я увидела уже почти случайно. Оно висело на серой доске у конторы посредников, прижатое медной кнопкой, и выглядело так скромно, будто само стеснялось своей цены.

«Продаётся лавка “Редкости, артефакты и необычные вещи”. Первый этаж — торговое помещение, второй этаж — жилые комнаты. Срочно. Цена снижена».

Я перечитала цену.

Потом ещё раз.

Потом посмотрела на Морриса.

— Там либо крыша провалилась, либо хозяин проклят, либо покупателей едят в подвале.

Кот зевнул, словно хотел сказать, что подвал мы всегда можем не покупать отдельно.

В конторе посредников меня встретил господин Фенк — круглый мужчина с усиками, влажным лбом и улыбкой человека, который давно перестал надеяться, но вдруг увидел перед собой последнюю возможность закрыть неприятное дело. Когда я сказала, что хочу посмотреть лавку на Медной улице, он так резко вскочил, что опрокинул чернильницу, схватил ключи, надел шляпу задом наперёд и заметил это только на улице.

— Прекрасный выбор, госпожа Сантер! Просто прекрасный. Историческое здание, удобное расположение, торговый зал, жилой этаж… и, что немаловажно, характер.

Вот на слове «характер» мне следовало бы остановиться.

Но я, как всякий человек, который устал таскать саквояж и считать монеты, решила уточнить.

— Характер?