— Нет. — Я сказала это сразу, потому что тут сомнений не было. — Ты не опасная. Но люди часто боятся того, чего не понимают, а когда боятся, начинают делать глупости. Иногда очень жестокие.

Тая молчала.

— Мать Агата всегда говорила, что мой дар необычный, — продолжила я. — Но она не говорила, что рядом со мной мёртвые могут становиться… ближе.

— К живым?

— Да.

Тая посмотрела на свои руки. Потом осторожно улыбнулась, и от этой улыбки у меня защемило в груди.

— Знаешь, я раньше ненавидела быть призраком.

— Почему?

— Потому что всё проходило сквозь меня. Люди, вещи, свет. Я могла стоять рядом и кричать, а никто не слышал. Могла видеть пыль на шкатулке и ничего с ней не сделать. Могла смотреть, как кто-то берёт мои вещи, и даже руку ему по пальцам не ударить. Очень обидно, между прочим.

— Верю.

— А теперь я могу хотя бы стол потрогать.

Она снова провела ладонью по дереву. На этот раз стол не шелохнулся, но Тая всё равно выглядела счастливой.

Я тоже улыбнулась, хотя внутри тревога никуда не делась.

Если рядом со мной мёртвые могли возвращаться к миру хотя бы частично, значит, мать Агата скрывала не просто дар видеть призраков. Она скрывала нечто большее. И, возможно, именно поэтому так торопила меня уехать из Эльмара.

— Давай договоримся, — сказала я. — Пока никому об этом не говорим. Даже если очень захочется похвастаться.

— А кому я скажу? Старик у витрины и так всё видел.

Старик у витрины сделал вид, что рассматривает улицу.

— Живым не говорим, — уточнила я.

— Хорошо.

— И вещи не двигаем при покупателях.

— Даже если они стоят некрасиво?

— Особенно если стоят некрасиво.

Тая вздохнула так тяжело, будто я запрещала ей главное удовольствие посмертия.

— Ладно. Но шкаф я всё равно когда-нибудь подниму.

— Сначала научись поднимать что-нибудь поменьше.

— Например?

Я посмотрела на пыльную тряпку.

— Например, тряпку.

Тая скривилась.

— Ты очень быстро поняла, как использовать призрака в хозяйстве.

— Я практичная.

— Ты жестокая.

— Я хозяйка лавки.

— Хуже.

И мы обе рассмеялись.

На втором этаже оказалось почти уютно.

Именно почти, потому что настоящий уют не живёт там, где на подоконнике лежит дохлая муха неизвестного века, в углу паутина размером с приличную салфетку, а медный кран в ванной сначала плюётся воздухом, потом ржавой водой, а потом издаёт звук, похожий на оскорблённое бурчание.

Но после торгового зала, где каждая вещь либо помнила чужую жизнь, либо делала вид, что ничего не помнит, второй этаж казался почти мирным. Маленькая кухня с круглым столом. Спальня с узким окном во двор. Ванная, которую ещё предстояло уговорить на сотрудничество. И коридор, где половицы скрипели не страшно, а по-домашнему.

— Дом давно не жил, — сказала Тая, плавая под потолком. — Он обиделся.

— Дома не обижаются.

Где-то в стене глухо стукнуло.

Я помолчала.

— Ладно. Этот, возможно, обижается.

— Я же говорила.

— Не привыкай к тому, что ты права.

— Поздно.

Вещей у меня было немного. Три платья, две книги матери Агаты, тетрадь для заметок, набор перчаток, мешочек с деньгами, маленький нож с костяной рукоятью и несколько писем, которые я не перечитывала, но и выбросить не могла.

Письмо матери Агаты я положила в ящик стола.

И долго не закрывала.

Глупо, наверное, так смотреть на бумагу. Но иногда бумага остаётся единственным местом, где ещё живёт голос человека. Там, в неровных буквах, в пятнах чернил, в оборванной фразе.

— Она умерла? — тихо спросила Тая.

Я подняла глаза.

Она сидела на краю стола, хотя её платье уходило сквозь дерево, и впервые за весь вечер не пыталась шутить.

— Да.

— И не пришла?

Я сжала край ящика.

Вот за это я уже почти успела её полюбить. Она не стала говорить «мне жаль» так, как говорят живые, когда не знают, куда деть руки. Не стала уверять, что всё наладится. Не спросила лишнего.

Она поняла самое главное.

— Не пришла.

Тая посмотрела на письмо.

— Может, ей было куда идти.

— Может.

— Это ведь хорошо?

Я закрыла ящик.

— Наверное.

Но голос всё равно дрогнул.

Ночь прошла беспокойно.