— Ну… старые дома, знаете ли, иногда бывают с настроением.

— Настроение у старого дома обычно зависит от крыши, фундамента и долгов по налогам.

Фенк нервно рассмеялся и так быстро отвёл глаза, что я окончательно поняла: настроение у дома, видимо, было богатое.

Медная улица мне понравилась сразу, хотя я и старалась не показывать этого слишком явно. Она была не парадной и не богатой, зато живой: с булочной слева, часовщиком справа, мокрыми мостовыми, узкими витринами, глиняными горшками у дверей и соседками, которые успевали обсуждать прохожих, даже не переставая выбирать зелень у торговца. От булочной тянуло корицей и горячим тестом, из мастерской часовщика доносилось тиканье, а где-то наверху хлопнула форточка и кто-то сердито крикнул, что магические голуби опять испачкали подоконник.

Лавка стояла между булочной и часовщиком, будто специально выбрала себе место между едой и временем. Узкий фасад из тёмного дерева, мутные витрины, резные рамы, две медные лампы у входа и вывеска под разросшимся плющом:

«Редкости, артефакты и необычные вещи».

Буквы потускнели, кое-где облупились, но держались упрямо, как старые женщины, которые уже всё видели и никому не собираются уступать место.

Я остановилась у двери и вдруг почувствовала, что дом смотрит на меня.

Не надо понимать буквально. Глаз у него, к счастью, не было, потому что покупать дом с глазами я бы точно не стала, даже со скидкой.

— А предыдущие покупатели долго думали? — спросила я, не отрывая взгляда от двери.

Господин Фенк вытер лоб платком.

— По-разному.

— Насколько по-разному?

— Самый стойкий продержался почти семь минут.

— Внутри?

— Во владении.

Я повернулась к нему.

— Он купил лавку и через семь минут отказался?

— Шесть минут сорок две секунды, если верить нотариусу.

— Почему?

Фенк помялся, как человек, который прекрасно знает ответ, но предпочёл бы умереть до того, как произнесёт его вслух.

— Сказал, что шкаф назвал его лысым.

Моррис издал тихий звук, очень похожий на смешок.

Я посмотрела на кота.

— Тебе смешно, а жить нам, возможно, с этим шкафом.

Кот сел у порога, обвил хвостом лапы и всем своим видом показал, что шкаф его не пугает, если тот не претендует на место у окна.

Наверное, умный человек после таких слов развернулся бы и ушёл, но умный человек не приехал бы из Виренсии в Альварон с котом, саквояжем, письмом покойной настоятельницы и надеждой найти место, где его странности будут хотя бы не самыми громкими в комнате.

Так что я протянула руку.

Фенк вложил в мою ладонь ключ.

И дверь открылась раньше, чем металл успел войти в замок.

Риелтор за моей спиной тихо икнул.

А мне почему-то стало легче.

Потому что за дверью пахло пылью, старым деревом, медью, высохшими травами, забытыми книгами и тем тонким холодком, который живые обычно принимают за сквозняк. Я знала этот запах с детства. Он появлялся там, где кто-то задержался после смерти, потому что не успел, не смог или не захотел уйти.

В лавке таких было много.

Я шагнула внутрь, и половицы под ногами скрипнули не угрожающе, а скорее удивлённо. Полки тянулись почти до потолка, и на них стояли коробки, флаконы, статуэтки, часы без стрелок, подсвечники, потемневшие рамки, карты, приборы с мутными кристаллами и зеркала, накрытые тканью. За прилавком виднелся шкаф с кривыми дверцами, в глубине — лестница на второй этаж, а пыли здесь было столько, что её можно было пересчитать в жильцов и брать с неё плату.

И повсюду мерцали серебристые просветы.

Старик у витрины. Женщина возле зеркала. Мальчишка на лестнице. Кошка без хвоста у корзины с тряпками, и ещё несколько совсем слабых фигур у дальней стены — даже не призраки в полном смысле, а следы, почти выцветшие, оставшиеся от чужой памяти.

Обычный человек почувствовал бы ужас, при том что не увидел бы ничего. Однако захотел бы срочно выйти наружу. Сказал бы, что в лавке душно, холодно, неприятно или просто «как-то не по себе».

А я вдохнула глубже.

— Здравствуйте.

Фенк за моей спиной пискнул:

— Простите?

— Не вам.

Старик у витрины вытянул шею. Женщина возле зеркала прикрыла рот ладонью, а мальчишка исчез со ступеньки, чтобы через мгновение появиться ниже, потому что любопытство, видимо, не умирает вместе с телом.

Я поставила саквояж на пол, хотя Моррис тут же посмотрел на слой пыли с таким осуждением, будто я оскорбила его род до седьмого колена.