— Он держит их страхом, — сказала я, глядя на девушек. — Пока они боятся, он может использовать их как замки, но если вернуть им голос…

— Как? — спросил Дамиан.

Я закрыла глаза на секунду.

Всё оказалось слишком просто. Настолько просто, что от этого стало больно.

— Спросить.

Я повернулась к девушкам.

— Чего вы хотите?

Элиза шагнула первой. На портрете она казалась тихой, почти робкой, но сейчас в её голосе была такая усталость, что я невольно сжала перо крепче.

— Домой. Чтобы мама знала, что я не ушла сама.

Марта стояла рядом, с упрямо поднятым подбородком.

— Чтобы брат перестал винить себя. Он должен был проводить меня, но я сама сказала, что дойду.

Селина прижимала к груди невидимую папку.

— Найдите мой рисунок. Я успела увидеть его лицо и нарисовала и спрятала под доской в мастерской.

Ирис посмотрела не на меня, а на Эврана.

— Чтобы он больше никого не выбрал.

Я кивнула.

— Я Вас слышу.

Слова вышли тихими, но комната отозвалась так, будто я сказала их громче любого заклинания.

Призраки девушек стали ярче, и не потому что получили силу от меня, как Тая. Иначе. Они будто перестали быть только страхом, и стали собой: дочерьми, сёстрами, ученицами, подругами, теми, у кого были книги, планы, рисунки, письма, недосказанные слова и жизнь, которую им не дали прожить.

Эвран отступил.

— Нет.

Рей понял раньше, чем я успела объяснить.

— Он не может удержать тех, кого услышали.

— Да.

— Тогда продолжаем.

Дамиан поднял жезл и встал справа от круга. Рей — слева. Моррис, этот невозможный кот, прыгнул прямо к перьям и зашипел так, что свет вокруг дрогнул. Тая, бледная почти до прозрачности, появилась за спиной Эврана и обеими руками толкнула старую каменную плиту. Я не знаю, откуда у неё взялись силы. Может, от злости. Может, от страха за нас. Может, от того, что призраки иногда упрямее живых.

Плита рухнула и разломила часть круга.

Эвран закричал.

Рей ударил заклятьем по второй линии. Дамиан — по третьей. Круг начал распадаться, перья темнели, а я всё ещё держала в ладони то самое белое перо и чувствовала, как через него тянется чужая воля.

— Именем Лилии Сантер, дочери Лиоры Арвель, — сказала я, сама не зная, откуда беру слова, — я закрываю то, что не должно быть открыто.

Это не было выученным заклинанием.

Мать Агата не учила меня таким словам, Лиора не успела, а книги белых магистров я никогда не читала, но иногда память живёт не в голове, а передается кровью, страхом, любовью и тем последним решением, которое женщина принимает, отдавая своего ребёнка на спасение.

Круг вспыхнул.

Белые перья почернели и стали осыпаться пеплом.

Эвран шагнул ко мне и протянул руку, но теперь он уже не улыбался.

— Ты могла вернуть их, — сказал он. — Агату. Лиору. Всех, кого потеряла. Ты могла бы не быть одна.

На мгновение я дрогнула, потому что он ударил туда, где было больнее всего. В ночь после похорон, в пустой архив, в письмо в ящике стола, в женщину с каштановыми волосами из чужого воспоминания, которую я только что узнала и уже снова теряла.

Я посмотрела на девушек за его спиной.

На Элизу, которая хотела домой.

На Марту, которая хотела снять вину с брата.

На Селину, которая хотела, чтобы нашли её рисунок.

На Ирис, которая просто хотела, чтобы он больше никого не выбрал.

И поняла: мёртвых нельзя возвращать, если ради этого нужно ломать живых.

— Нет, — сказала я. — Мёртвых нельзя держать ради нашей боли.

— Глупая девочка.

— Возможно.

Я раскрыла ладонь и перо вспыхнуло светом.

Не ослепительным, не красивым, не торжественным, а просто тёплым. Человеческим. Как свеча у постели, как лампа в окне, как огонь, который оставляют тем, кто может вернуться поздно.

Эвран попытался сделать ещё шаг, но уже не смог.

Его не разорвало на кровь или пепел. Не было страшного крика, от которого рушатся стены, а просто место, где он стоял, постепенно стало пустым, словно мир наконец вспомнил, что этого человека давно не должно здесь быть.

Когда всё закончилось, я ещё несколько секунд стояла с раскрытой ладонью и не могла понять, почему в ней ничего нет, а потом призраки девушек поднялись над кругом.

Их лица стали спокойными. Не счастливыми — нет, такую смерть счастьем не исправишь, но спокойными, будто кто-то наконец открыл дверь, перед которой они слишком долго стояли.

Ирис улыбнулась мне.

— Спасибо.

Они уходили одна за другой, и я смотрела, пока свет не растворился в холодном воздухе комнаты.

Тая осталась.

Я повернулась к ней так резко, что едва не пошатнулась.

— А ты?