— Ты правда этого хочешь? — сипло спросила я, заглядывая в его глаза, где отражались огни Саратова.

— Больше всего на свете, — твёрдо ответил Лёша.

И я кивнула. Согласилась. Поддалась этому безумию, забыв, что в жизни сценарии пишут не только добрые феи, но и очень злые шутники. Я ведь ещё не знала, что за дверью террасы Сидоров уже потирает руки, предвкушая завтрашнее шоу в ЗАГСе. Я просто хотела верить, что сказка возможна даже для «Светки-баржи».

Наблюдение Светы №4: Если в коридоре ЗАГСа вы внезапно узнали, что стали объектом спора на ящик коньяка, не спешите рыдать и портить макияж. Слезами горю не поможешь, а вот хорошей подножкой судьбе — вполне.

2 апреля. Саратов

Утро встретило меня эйфорией надежды и Кристиной, которая преградила мне путь к выходу из отеля, как пограничник на секретном объекте. Воздух в номере был пропитан ароматом крепкого кофе и средством борьбы от тараканов. Но с теми, что живут в моей голове, это не срабатывало.

Крис стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, будто я собралась прыгать с тарзанки в бассейн с серной кислотой.

— Бажова, остановись! — её голос вибрировал от плохо скрываемого ужаса. — Включи мозг, пока он окончательно не превратился в розовую сахарную вату. Ты не жена декабриста, ты сценарист рекламных роликов! Твой жанр — едкая комедия положений, а не «Титаник» в декорациях саратовского ЗАГСа. Вы не виделись пятнадцать лет! Ты знаешь о нём только то, что он два раза развёлся и не платит алименты!

— Узнаем друг друга по переписке, — я упрямо поправляла воротник белого кашемирового пальто, стараясь не смотреть подруге в глаза. — Лёша там, в окопе, будет знать, что я его жду. Это… это правильно, Крис. Это по-человечески. Я всю жизнь доказывала, что я достойна любви, а не насмешек. И вот — он просит меня стать его опорой.

— Ты законченная романтическая дурочка, — выдохнула Кристина, отступая и освобождая проход. — Безнадёжная, клиническая идиотка. Но, чёрт возьми, Бажова, за это я тебя и ценю. В мире, где все продают жопу за охваты, ты умудряешься верить в «светлые чувства» Рогожкина. Иди уже, спасительница душ. Только потом не звони мне с претензиями, что я не пыталась реанимировать твой здравый смысл.

Я улыбнулась ей — той самой вымученной улыбкой, за которую в нашем агентстве прощали любые просроченные дедлайны и сорванные съёмки, — и шагнула в весеннюю слякоть.

***

Саратовский ЗАГС встретил меня классическим набором: запахом дешёвых освежителей с ароматом «Морской бриз», осыпающейся побелкой и оплотом советского монументализма в виде массивных дверей. Сердце моё выбивало чечётку по рёбрам, отдаваясь глухими ударами в висках. В сумочке, рядом с помадой и зеркальцем, лежал паспорт — мой билет в новую, героическую, пахнущую порохом и верностью жизнь.

Я подошла к кабинету №4. Табличка «Регистрация брака» сияла золотом, как вход в рай. И уже занесла руку, чтобы постучать, как вдруг из-за двери донёсся звук, который заставил меня замереть на месте.

— Слышь, Лёха, да не придёт она! — раздался за дверью знакомый, прокуренный ржач Сидорова. — Светка теперь столичная фифа, на тебя, облезлого и алиментного, даже не взглянет. Гони бабки, Рогожкин, проспорил!

— Прибежит как миленькая! — голос Лёши звучал резко, с какой-то крысиной, злой уверенностью. — Как собачонка на свист прилетит! Я ей вчера про СВО в уши налил, слезу пустил — она и поплыла. Столичная фифа? Она… жирная кормушка на ножках. У неё бабла — куры не клюют, пацаны! Мы сейчас её распишем, я её фейс широкий в интернет выложу — прикиньте, сколько лайков соберём под заголовком «Как развести богатую дуру на 1 апреля»? С вас ящик «Хеннесси», я своё дело сделал!

Мир вокруг меня качнулся и с грохотом развалился на куски. Я отшатнулась, вцепившись в холодную стену. Внутри что-то лопнуло — громко, окончательно, необратимо. И это был не корсет. Обрушилась моя вера в людей, которую я так старательно восстанавливала последние часы.

«Жирная кормушка»… «Собачонка на свист»…

В горле будто застрял комок колючей проволоки, а глаза обожгло непрошеными слезами. Но уже через секунду на смену шоку пришла она — моя верная, выдержанная в дубовых бочках московского цинизма, ледяная ярость. Ах вы гамадрилы… Ах вы любители элитного коньяка за чужой счёт…