— Это вкусно, мама, — ответил он, и я впервые увидела его таким: с растрёпанными волосами, пятном муки на рукаве и живым взглядом.

Я пододвинула к свекрови тарелку с пышной, золотистой стопкой, политой малиновым вареньем.

— Попробуйте, Ваше Величество. От одного блина ваша лондонская диета не рухнет, зато, может быть, вы вспомните, что еда должна приносить радость, а не чувство выполненного долга.

Она посмотрела на меня, потом на счастливую Лизу, у которой всё лицо было в варенье, и... неохотно взяла вилку. В этот момент пентхаус перестал быть декорацией к журналу «Богатые тоже плачут». Он наполнился звуками: шипением сковородки, топотом маленьких ножек и — самое главное — искренним смехом Макса.

Когда мы наконец уселись за стол (все вместе, включая приободрившегося повара), я поняла: битва за завтрак была выиграна всухую.

— Знаешь, Бажова, — тихо сказал Макс, прожевав кусок блина. — Кажется, в брачном контракте не было пункта о кулинарном терроризме, но я готов внести правку.

— Это будет стоить тебе ещё одной улыбки, Романовский, — подмигнула я, чувствуя, как внутри разливается тепло, которое не купишь ни за какие нефтедоллары.

(Света, 2:0. Свекровь ест углеводы, муж улыбается, а ребёнок счастлив. Пожалуй, пора открывать курсы по выживанию в условиях крайнего люкса. Но сначала — ещё один блин).

Наблюдение Светы №11: Если вас просят предъявить доказательства любви в присутствии инквизиции, помните: в крайнем случае можно наступить партнёру на ногу, и тогда стон страсти будет очень правдоподобным.

Следующие несколько дней в пентхаусе напоминали затяжную партию в шахматы, где Маргарита Львовна играла белыми, а мы с Максом — чем придётся. Свекровь следовала за нами тенью, вооружённая лорнетом скепсиса. Она внезапно возникала в дверях гостиной, когда мы с Максом читали Лизе сказку, и подозрительно прищуривалась, стоило нам оказаться на расстоянии ближе вытянутой руки.

— Максимилиан, — цедила она за ужином, препарируя лист салата так, будто это была улика в деле о мошенничестве. — Я всё никак не могу понять: ты всегда предпочитал женщин, которые... ну, скажем так, помещаются в объектив без широкоугольной линзы. А тут — такой радикально противоположный выбор. Это что, кризис среднего возраста или попытка досадить совету директоров?

Макс напрягся, его челюсть привычно превратилась в кусок гранита, готовясь ответить матери привычно резко, но я успела раньше. Демонстративно положила голову «мужу» на плечо и игриво поправила его воротничок.

— Маргарита Львовна, ну что вы! — проворковала так нежно, что у самой всё слиплось. — Просто Макс наконец-то понял, что на костях удобно только суп варить, а для жизни нужно что-то более... уютное. К тому же я единственная, кто может переспорить его GPS-навигатор. Это же настоящая интеллектуальная близость!

Макс неожиданно накрыл мою ладонь своей. Его рука была тёплой и твёрдой.

— Светлана права, мама. Мне надоели манекены. В самый ответственный момент они выбирают себя, свою внешность и уходят из семьи при первом же кризисе. Теперь мне нужна женщина с характером.

Я затаила дыхание, столько боли прозвучало в его словах, и осторожно покосилась на мужчину. Какая женщина могла бросить не только красивого и успешного мужчину, но ещё и милейшую дочку?

— Характер — это прекрасно, — королева со стуком отложила вилку. — Но за все эти дни я не видела между вами ни капли... физического подтверждения этой вашей страсти. Вы ходите рядом, как два соседа по коммунальной квартире, которые делят общий чайник. Ни объятий, ни взглядов, ни поцелуев.

Она облокотилась на стол, и её взгляд стал по-настоящему опасным.

— Поцелуйтесь. Прямо сейчас. Или я сейчас же звоню своим лондонским адвокатам и сообщаю, что этот брак — дешёвая фикция. А также даю отмашку начать расследование и оформление опеки над Лизаветой.

— Мама, ты сказала, что не будешь бороться за опеку, если я снова женюсь, — сжимая вилку так, что побелели пальцы, процедил Макс.

— Целуйтесь, — сухо приказала королева.

Внутри меня будто рухнул лифт. Прямо с сотого этажа Бурдж-Халифы в подвал. Паника накрыла такой волной, что я едва не подавилась воздухом. Поцеловаться? С Максом? С этим «айсбергом», который даже «спасибо» говорит так, будто подписывает смертный приговор?