- Я понимаю, ты обижена. Я виноват. Признаю. Но давай не будем рубить с плеча. Тридцать пять лет вместе, Ира. Тридцать пять. Я люблю тебя. И ты меня любишь. И Богдана мы вырастим. Вместе. Всё будет, как мы планировали. Анапа, пенсия, море. Ты и я.

- Ты закончил? – спрашиваю тихо.

- Ир…

- Нет, просто если ты все, то тогда скажу я. Оводов, я не вернусь. Ни через неделю. Ни через месяц. Никогда. Развод уже подан, и я не отзову заявление.

Гриша откидывается на спинку стула. Лицо меняется. Ласковая маска сползает, как старая побелка со стены.

- Ну, хорошо, - цедит он сквозь зубы. - Не хочешь по-хорошему…

Он лезет во внутренний карман кителя и достаёт сложенный вчетверо лист. Расправляет, кладёт передо мной. Я вижу шапку, печать, подпись.

- Что это?

- Заявление. В органы опеки. Я отказываюсь от ребёнка, - он отчеканивает каждое слово. - Наташа не выходит на связь уже месяц. Я даже подал в розыск, но ее нигде нет: ни в университете, ни у друзей, ни в Казахстане. Она пропала. Думаю, уже охмурила какого-нибудь идиота типа нас с Алексеем, и живет себе припеваючи, не думая о ребенке, так что я решил оформить его в интернат.

У меня холодеют пальцы. Но я не подаю виду.

- Кстати, - ухмыляется муж. - Я уже нашёл ему семью, Ира. Хорошие люди. Военные. Живут правда далеко от нас, если что, не наездишься. Зато хорошего парня из Богдана воспитают, а не нюню какую-нибудь. Военным, - смотрит на меня выжидательно, - станет.

Оводов знает, на что давить.

Ведь мой самый большой страх, что Богдан и правда захочет когда-нибудь повторить карьеру отца, и я не смогу его остановить. Буду поддерживать, а в глубине души страдать и мучиться.

Он знает это! И именно поэтому говорит, чтобы сделать еще больнее.

Я смотрю на заявление. Потом на Гришу.

- На каком праве ты его составлял?

- На праве отца.

- Ах, отца… - я медленно открываю ящик стола, достаю папку, кладу на стол. - Тогда у меня для тебя новость, Оводов. Ты не отец. Ты – дед. И по возрасту, и по статусу.

Он хмурится. Я раскрываю папку и пододвигаю к нему лист. Копия свидетельства о рождении. В графе «отец» - мой сын. Алексей Григорьевич Оводов.

Гриша вглядывается в документ, потом переводит взгляд на меня:

- Что это за херня?

- Свидетельство. На Богдана. Видишь, отец - Лёша. Ты теперь официально дедушка. Поздравляю.

- Ты врёшь. Я сделаю тест ДНК.

- Не утруждайся. Я уже сделала, - я достаю из той же папки второй лист, кладу рядом. - Вот экспертиза. И тоже отец - Алексей. А ты, Гриш, здесь вообще не фигурируешь.

Он хватает бумаги, впивается в них глазами. Я вижу, как дрожат его пальцы. Вижу, как он ищет несостыковки, подделку, ошибку.

- Но группа крови… - бормочет он.

- Ошибка лаборатории, Гриш, - говорю почти с жалостью. – Они просто перепутали группу крови, когда брали анализ в роддоме, представляешь? Такое бывает, а я и не знала. Панику подняла, вам скандал учинила.

Он поднимает на меня глаза. В них плещется ярость - густая, тёмная.

- Вот смешно вышло, - продолжаю спокойным голосом, - Богдан тебе и не сын вовсе, а разводимся мы всё равно. Только не потому, что ты мне изменил. А потому что ты, Гриша, — жалкий и ничтожный человек. На которого я потратила тридцать пять лет. И не потрачу больше ни минуты своей жизни.

Он медленно встает, стул с грохотом катится назад.

- Думаешь, переиграла? - шипит. - Думаешь, бумажками своими отгородилась?

Оводов хватает меня за руку. Пальцы сжимаются так, что я вскрикиваю.

- Ничего у тебя не выйдет, сука. Я тебе жизни не дам. Ни тебе, ни твоему драгоценному Богданчику. Хочешь воевать? Будет тебе война. Только не жалуйся потом, что проиграла.

Он сжимает всё сильнее. Я пытаюсь вырвать руку, но он держит меня, как клещами. В глазах у него - безумие. Настоящее, какое я видела только в страшных фильмах.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- А ну отпусти её, урод плешивый! - раздаётся от двери.

Гриша вздрагивает и оборачивается. В проёме стоит Нюра. В пуховике нараспашку, красная, щёки пылают, глаза горят.