— О чём ты, чёрт возьми… — он запинается, и я вижу, как на его бычьей шее бешено пульсирует вена.

— О вашем позвоночнике, Даниил Викторович. А вы о чём подумали?

Кладу ладонь на его бедро. Сквозь плотную ткань брюк чувствую не плоть, а практически раскалённый бетон. Мышцы забиты в постоянном спазме, тело выстроило глухую оборону против боли, которую этот упрямец привык перемалывать зубами.

— Сейчас я буду проверять рефлексы и чувствительность. И если вы попытаетесь сопротивляться, я наглядно продемонстрирую, что профессионально умею причинять боль. Чисто в медицинских целях, разумеется.

Беру со стола неврологический молоточек. Тяжёлый, холодный инструмент хищно блестит под люминесцентными лампами.

— Ложитесь на живот, Даниил Викторович. Живо.

— Я бы с гораздо большим удовольствием прилёг на тебя, Барби, — иронично выплёвывает он, но в голосе нет прежней уверенности.

Взгляд Воронова сейчас весит тонну. В этих стальных глазах — ядерная смесь из ярости, унижения и чего-то, что у обычных людей называют отчаянием. Я молча выгибаю бровь, демонстрируя полное отсутствие интереса к его подкатам. Генерал секунду сверлит меня глазами, а затем выдавливает сквозь сцепленные зубы:

— Массаж пяток, значит?

Не дожидаясь ответа, он опирается своими непомерными ручищами о край кушетки. Мышцы на предплечьях вздуваются тугими узлами, лицо багровеет, и он с трудом переворачивается на живот.

— Только для разогрева, — вкрадчиво шепчу я, нависая над его широченной спиной.

Пять лет назад этот человек улетел, оставив меня глотать снежную пыль и обиду. А сейчас он никуда от меня не денется. И, боже, как же мне это нравится!

Воронов

Взгляд этой строгой пышки — как ледяной скальпель, как выстрел в упор. Я привык, что бабы при виде моих погон либо тают, либо тушуются, а эта рыжая Валькирия смотрит так, будто я — дефектная деталь, которую она вознамерилась выправить. И, чёрт возьми, я подчиняюсь. Просто валюсь на живот, вжимаясь челюстью в жёсткую медицинскую подушку, лишь бы не выдать того, как позорно дрогнули руки.

А потом она касается моей спины.

Латекс перчаток — тонкая преграда, которая только усиливает жар её ладоней. Каждое движение, каждое уверенное нажатие пальцев вдоль позвоночника отзывается в теле не только привычной тупой болью, но и первобытным, тягучим огнём, прожигающим чресла. Когда она осторожно проходится молоточком по пояснице, я не выдерживаю. Сдавливаемый в груди рык вырывается хриплым, рваным стоном.

— Потерпите, генерал, — шепчет женщина над самым ухом, и её дыхание щекочет мне затылок. – Знаю, что больно.

Дура. Какая к чёрту боль? Я лежу и до белых костяшек сжимаю края кушетки, потому что единственное, о чём я сейчас могу думать — это о том, как запредельно долго у меня не было женщины. И о том, что эта «Барби» пахнет ванилью и грехом, от которого у меня окончательно сносит все тактические настройки.

Глава 3. Диета для «Медведя»

Размашисто ставлю подпись под листом назначений, и звук шариковой ручки, царапающей плотную бумагу, доставляет мне почти физическое удовольствие. Напротив каждой позиции — ЛФК, электрофорез, лечебный массаж — я ставлю жирные, бескомпромиссные галочки. В графе «Диета» я вывожу «Стол № 5» и подчёркиваю это дважды. Никакого жареного, острого или копчёного. Только парные овощи, нежирная куриная грудка и кисель, от одного вида которого суровые мужчины обычно начинают тосковать по маминым котлетам.

— Семён, вези Даниила Викторовича в четвёртую палату, — командую, закрывая историю болезни. — И проследи, чтобы он переоделся в больничную пижаму. Камуфляж сдайте на склад. В моём отделении маскироваться не от кого.

Воронов, лёжа на животе, медленно поворачивает голову. Его лицо, впечатанное в край кушетки, выглядит помятым, но взгляд остаётся таким же острым, как скальпель хирурга.

— Пижаму? — вкрадчиво переспрашивает он, и его бас заставляет стеклянные стаканчики на моём столе мелко подпрыгивать. — Ты ещё чепчик мне выдай. С кружевами! Чтобы я окончательно соответствовал твоему «домику для Барби».

— Если это поможет вашему выздоровлению, Даниил Викторович, я рассмотрю этот вариант, — приторно улыбаюсь я, поправляя стетоскоп на шее. — А пока — только синий хлопок в полоску. Семён, приступай.