— Варвара Алексеевна? Это Соколов из центрального. Принимаете нашего «тяжёлого»? — Голос Игоря звучит так, будто он не спал со времён Первой мировой. На фоне монотонно и тоскливо пищат мониторы реанимации.

— Принимаю, Игорь Семёнович. Он уже пытается разнести мне приёмный покой. Скажите, он всегда был таким… жизнерадостным?

Соколов выдаёт короткий, сухой смешок:

— Это он ещё в режиме энергосбережения. Послушай, Варя, там в анамнезе черти пляшут. Я переслал тебе архивы. Пять лет назад у Воронова был компрессионный перелом в поясничном отделе. Судя по рваным краям на рентгене — получен в горячке, на ногах. Он тогда сбежал из-под капельницы через три дня. Рычал, что у него «ничего, кроме царапины».

Слушая Игоря, я рывком вскрываю папку. Листы бумаги шуршат сухо и зло, как прошлогодняя листва.

— Думаю, он годами жрал адреналин пополам с кеторолом, — сухо продолжает Соколов. — Кость срослась как бог на душу положил, вымахала в уродливый костный мозоль. Эта дрянь начала медленно, миллиметр за миллиметром, душить спинной мозг.

Нахожу снимки МРТ. Чёрно-белые срезы человеческого нутра — для профана загадочные кляксы, для меня — приговор, написанный каллиграфией.

— Вижу, — шепчу, ощущая, как кончики пальцев холодеют, когда провожу ими по снимку. — Костный мозоль на втором поясничном. И грыжа… господи, Игорь, она же не просто огромная. Она секвестрированная, буквально впечаталась в канал, как пробка в бутылочное горлышко.

— Именно, — Соколов тяжело вздыхает. — Пять лет нагрузок, прыжков с борта, ношения бронежилета, который весит больше, чем средняя фотомодель… Позвоночник просто рассыпался. Стеноз в терминальной стадии. Канал сужен так, что там и иголка не пролезет.

— А когда ноги «поплыли»?

— Неделю назад. Резко. Парез. И неважно уже, был это неудачный прыжок или просто последняя капля в переполненную чашу.

Прикусываю губу до железного привкуса крови. Значит, наша «машина смерти» окончательно заглохла и теперь нуждается в капитальном ремонте.

— Что с операцией? — мой голос звучит как скальпель, падающий на кафель.

— Слишком высокие риски паралича на столе, — выдыхает Игорь. — Поэтому он у тебя. Ты моя последняя надежда на чудо.

— Значит, декомпрессия, массаж и адское ЛФК? — я с сухим стуком захлопываю папку. — Какой у меня дедлайн?

— Если не поставишь его на копыта за месяц — нерв отомрёт окончательно. Он больше не встанет, Варя. Никогда. Удачи, Валькирия. Постарайся, чтобы он тебя не покусал до окончания курса.

Молча вешаю трубку. В коридоре зависает гулкая тишина, нарушаемая лишь гудением кондиционера и далёким, мелодичным звоном ампул. Смотрю на снимок ещё раз. Этот огромный, пугающий альфа-самец сейчас напоминает мне пережатый садовый шланг. Вся его ярость, вся власть и накопленные за жизнь мышцы — всё это пасует перед жалкими миллиметрами защемлённого нерва.

Эмоции внутри бурлят ядовитым коктейлем: острое, почти физическое злорадство (ну что, генерал, допрыгался?) смешивается с профессиональным азартом. Сочувствие? Нет, этот дефицитный ресурс я приберегу для тех, кто не называл меня «балластом». Для меня этот мужчина – профессиональный вызов. Самый сложный ребус в карьере.

Глубоко вдыхаю, расправляю плечи так, что пуговицы на белом халате натягиваются до предела — безмолвный укор моим ночным свиданиям с эклерами — и решительно толкаю дверь кабинета.

Там царит атмосфера порохового погреба за секунду до взрыва.

Воронов уже на кушетке. Семён забился в угол и усердно вытирает пот со лба. Генерал полулежит, опершись на локти, и его камуфляжная футболка трещит на буграх плеч. В смотровой густо пахнет терпким мускусом, разогретым на солнце металлом и тем специфическим запахом оружейного масла, который не вытравить никаким мылом.

— Ну что, Барби? — Воронов косится на меня, и в его глазах плещется расплавленный свинец. — Согласовала с кукольным штабом план моей публичной казни?

Его бас бьёт по перепонкам, заставляет стеклянные дверцы шкафа с медикаментами мелко и противно дребезжать.

Я неторопливо кладу папку на стол. Металлический щелчок зажима звучит как взвод затвора.

— Почти, Даниил Викторович, — медленно и неуклонно сокращаю дистанцию. Мои мягкие тапочки крадутся по линолеуму совершенно бесшумно. Крупная дичь любит тишину. — Ваш коллега подтвердил, что вы — ходячая катастрофа. Хотя, будем честны, «ходячая» — это теперь сильное преувеличение.

Достаю из пачки одноразовые перчатки. Латекс с хлёстким звуком обхватывает запястья.

— Пять лет назад вы приняли решение, которое считали героическим. Пришло время платить по счетам. Процентная ставка вам не понравится.

Глаза генерала сужаются в две тонкие стальные щели.