Опускаю разогретые ладони на его трапециевидные мышцы и невольно вздрагиваю. Тело под моими пальцами кажется раскалённым. Делаю первое движение — жёсткое, глубокое, буквально вдавливая ладони в плоть, — и мои колени предательски подгибаются. Под кожей Воронова пульсирует такая мощь, такая первобытная энергия, что меня бросает в дрожь.

— Сильнее, — сквозь зубы приказывает генерал и, вжимаясь лицом в отверстие кушетки, хрипит: — Не смей меня жалеть.

Стискиваю зубы. Сам напросился!

Давлю всем своим немалым весом, вкладывая старую закостеневшую обиду за «массаж пяток» и своё жгучее желание доказать этому непробиваемому типу, что я настоящий профессионал.

Костяшки пальцев с силой проходят вдоль его позвоночника, там, где выпирают позвонки, где костный мозоль сковал его волю. Слышу, как тихо поскрипывают под моими руками напряжённые сухожилия.

— Приготовьтесь, Даниил Викторович, — с жаром выдыхаю я. — Завтра каждое движение будет приносить вам страдание!

От напряжения на моём лбу выступает пот, одна капелька скатывается по виску и падает прямо ему на лопатку. Мужчина вздрагивает всем телом, и я замираю:

— Может, хватит на сегодня?

— Ещё… — Воронов издаёт звук, который кажется чем-то средним между стоном и рычанием. — Ты… оказывается, кое-что умеешь… Барби.

Молчу, сосредоточившись на его пояснице. Мои пальцы работают как поршни, выискивая болевые точки и разминая зажимы. Но чем жёстче я становлюсь, тем сильнее меня «ведёт». Сладкий аромат масла и пряный запах разогретого мужского тела туманят голову.

Кончики пальцев покалывает, а по телу разливается приятный, тягучий жар. Вижу, как от моих прикосновений на загорелой коже генерала расцветают красные пятна, как вздуваются вены на его руках, вцепившихся в края кушетки, как белеют костяшки пальцев.

— Больно? — спрашиваю, и голос вдруг срывается на шёпот.

Воронов резко поворачивает голову и бросает на меня взгляд — обжигающий, затянутый дымкой, пробирающий до костей.

— Это приятная боль, Варя. Самая приятная за последние пять лет.

И вдруг перехватывает мою руку. Его ладонь, огромная и горячая, стискивает моё запястье, будто кандалы. Замираю, и перехватывает дыхание. В тишине кабинета слышно, как настойчиво тикают часы на стене, отсчитывая секунды моего плена.

— Отпустите, — пытаюсь освободиться, но генерал держит цепко.

— Чего так боишься, доктор? — Воронов смотрит на меня снизу вверх, и в этом ракурсе его лицо кажется ещё более хищным. — Боишься, что я увижу, как покраснели твои щёки и дрожат руки?

Резко вырываю руку, чувствуя, как на коже остаётся пылающий след от его пальцев. Сердце колотится в горле, ноги окончательно превращаются в вату, но я упрямо качаю головой и отвечаю ледяным тоном:

— Чтобы вы знали, интенсивный сеанс для такого крупного и атлетичного пациента, как вы, по моим усилиям сопоставим с интенсивным марш-броском на дистанцию около пяти километров.

Наверное, я привела верный пример, доступный для понимания, поскольку во взгляде генерала мелькнуло удивление. А я продолжала свой ликбез, доказывая этому бесчувственному солдафону, что испытываю серьёзную нагрузку.

— У массажиста усиливается потоотделение и нагрузка на сердечно-сосудистую систему. Отсюда и прилив крови к щекам. А дрожь в руках… Мой организм просто сжёг весь доступный запас гликогена!

Он медленно отворачивается и, издав короткий смешок, глухо предлагает:

— Если тебе так тяжело, я готов перевернуться и перейти к более… щадящим процедурам.

— Лежите спокойно, — зло выпаливаю я. — Не время переходить к массажу пяток! Мы ещё не закончили с поясничным отделом.

Его плечи подёргиваются — смеётся?! Мои движения становятся более рваными, а голова кружится от терпкого аромата разогретого мужского тела. Смотрю на его спину и понимаю, что практически нахожусь на минном поле.

Лёгкое движение, мимолётное слово или быстрый взгляд… Никогда не знаешь, когда рванёт. А что однажды рванёт — уже и так понятно. Но я не сдамся. Ведь для генерала я — просто «балласт».

Воронов

Тьма в палате густая, хоть ножом режь, а воздух кажется слишком тяжёлым для лёгких. Я резко просыпаюсь от того, что всё тело ломит, как при высокой температуре, и моё дыхание — рваное, хриплое — разносится по комнате, как эхо недавнего сражения.

Но это не болезнь.

Сон всё ещё стоит перед глазами: в нём нет ни госпиталей, ни паралича, только Варя, её растрёпанные рыжие волосы и нежные округлости под моими руками. Там, в полузабытьи, я беру её так, как привык брать всё в этой жизни — властно и до конца.