Уже открываю рот, чтобы выдать чёткий рапорт о состоянии пациента — мол, стабилизирован, жгут наложен, давление ни к чёрту — но «Медведь» просто отодвигает меня с дороги. Легко, как будто вешу не сто килограмм, а максимум двадцать.

— В сторону, апельсинка, — басом выдаёт он, даже не глядя на меня.

— Эй! — я чуть не сажусь в снег от такой наглости. — Вообще-то я врач! Я тут полчаса пациента из запчастей собираю!

«Медведь» замирает, медленно поворачивается и недоверчиво осматривает мой ярко-оранжевый пуховик (в котором, признаю, выгляжу как круглый апельсин) и мою зарёванную физиономию. В его взгляде проскальзывает что-то среднее между лёгким сомнением и выражением «девочка, иди поиграй в куклы».

— Врач? — хмыкает он, и от этого звука у меня в животе табун бабочек дружно делает групповое сальто. — Молодо выглядишь для светила науки. Какая специализация?

— Реабилитолог! — вытирая нос рукавом, гордо выпаливаю я.

Он на мгновение замирает, а потом коротко, по-мужски так хохочет.

— Реабилитолог? Доктор, больному сейчас как-то не до массажа пяток. Мы его на операционный стол везём, а не на ЛФК. Свободна.

Мужчины подхватывают носилки с моим «синим» туристом и тащат к вертушке. Я, естественно, рвусь следом. Ну как — рвусь... ковыляю по сугробам, размахивая руками.

— Это мой пациент! — стараюсь перекричать винты. — Только я знаю, как он реагировал на...

«Медведь» не слушает, загружает носилки, а потом бросает помощнику через плечо:

— Закрывай. Лишний балласт нам не нужен. Перегруз будет.

Винты набирают обороты, и мне ничего не остаётся, как отбежать. Вертолёт поднимается, оставляя меня в снежном вихре обтекать от злости и осознания собственной ничтожности в глазах этого бородатого божества.

Воронов

Очередной переезд, очередная «элитная» дыра. Я отчаянно добивался перевода в госпиталь имени Бурденко, ждал лучшего хирурга страны и новой операции, которая залатает этот чёртов позвоночник и вернёт меня в строй. А вместо этого меня выгружают в «домик для Барби». Центр реабилитации? Издеваетесь?!

Это же официальный приговор, расписка в моей беспомощности. Меня просто списали в утиль, как старый БТР, отправив догнивать среди розовых стен и фикусов. Внутри всё клокочет от бешенства: не хочу «восстанавливаться», а хочу воевать!

И тут она выходит из тени.

В глазах на миг темнеет, но уже не от боли. Роскошная. Статная. У этой женщины такие формы, что любой устав летит к чертям: крутой изгиб бёдер, ярко выраженная талия и рыжая коса толщиной с мой кулак. Незнакомка смотрит на меня не с жалостью, как все эти сиделки, а с таким вызовом, будто я — не генерал в инвалидной коляске, а рядовой, нарушивший дисциплину. В её голубых (неожиданно для рыжей) глазах — неприступная крепость, которую хочется штурмовать без артподготовки, захватить голыми руками.

Глава 2. Курс интенсивной мести

— Везите его в третью смотровую, — приказываю санитарy, демонстративно игнорируя тяжёлый, как гусеница танка, взгляд «Медведя». — И проследите, чтобы кресло вернули курьеру. Оно казённое, числится за военным госпиталем, да и у нас тут не пункт проката металлолома.

Голос у меня ровный, как линия на выключенном мониторе, хотя внутри всё вибрирует от предвкушения. Сладкого, как вишнёвый сироп, чувства праведной мести. Санитар Семён — широкой души человек — понимающе кивает и вцепляется в обрезиненные ручки инвалидной коляски.

Воронов за моей спиной выдаёт серию рыков. Что-то про «куриную ферму» и «розовый заповедник для нежных девиц», но я уже не слушаю. Принимаю из рук дежурной медсестры папку — тяжёлую, пухлую, пахнущую архивной пылью, типографской краской – мой личный справочник по эксплуатации одного заносчивого генерала.

Пока Семён, натужно кряхтя, помогает этому титану перебазироваться на кушетку — а судя по грохоту и скрипу металла, в кабинете происходит стыковка двух тектонических плит — у меня в кармане взрывается вибрация. Телефон.

— Белова на связи, — отвечаю и стремительно выхожу в коридор.

С наслаждением втягиваю носом густой, почти осязаемый аромат пережаренного кофе из автомата, смешанный с едкой хлорированной чистотой и едва уловимым шлейфом дорогого парфюма главврача. Прижимаю трубку к уху плечом у кадки с огромным фикусом. Здесь, среди кожистых листьев, можно поговорить без риска быть подслушанной пациентом.