Открываю глаза медленно, поскольку тело всё ещё кажется чужим, набитым мокрой ватой, а в пояснице тупо ноет после моего «рекорда» на тренажёре. Но когда вижу её — сидящую на краешке кровати, боль отступает. Адреналин, смешанный с какой-то детской, почти забытой нежностью, бьёт в кровь похлеще любого допинга.

Тот поцелуй... Он до сих пор горит на моих губах. Это не было жестом отчаяния. Для меня это стало личной победой, важнее всех генеральских звёзд. Я доказал себе — в первую очередь себе, — что даже в инвалидном кресле я всё ещё мужчина. Я значим и способен добиться ответных чувств от женщины, которая мне нравится.

Варя замечает, что я проснулся, и вздрагивает. Нервно поправляет халат и тут же тянется к тумбочке.

— Проснулся, герой? — её голос тихий, без тени ледяных ноток, которые звучали все эти дни.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри расслабляется тугой узел, который я затягивал последние дни. Всё, хватит. Война закончена. Мне больше не нужно язвить, не нужно провоцировать Варю, чтобы увидеть её настоящие эмоции. Барьеры пали, и я наконец-то могу просто быть собой.

— Проснулся, — хрипло отвечаю я и пробую улыбнуться. — Долго был в отключке?

— Достаточно, чтобы я успела сойти с ума, — она достаёт из бумажного пакета треугольный кусок пиццы, и по палате тут же разносится божественный, грешный запах базилика, пеперони и расплавленного сыра. — Держи. Тебе сейчас нужны углеводы. Только никому не говори, это же нарушение диеты.

Принимаю еду из её рук, наши пальцы на мгновение соприкасаются, и по руке проходит знакомый электрический разряд. Пицца на вкус — как сама жизнь. Тягучий сыр, острое мясо, хрустящая корочка.

— Вкусно, Варя. Невероятно вкусно, — ем, не сводя с неё глаз. — Но ты вкуснее.

Варя смотрит на меня в ответ, и в свете ночника я замечаю, как блестят её глаза, но не от радости. В уголках скапливается влага, и вот одна слеза — тяжёлая, прозрачная — скатывается по её щеке.

— Эй, ты чего? — я откладываю кусок на салфетку и тянусь к ней, перехватывая руку. — Варя, ну ты чего? Живой я, видишь? Чуть-чуть не рассчитал силы, с кем не бывает.

Но её прорывает. Варя всхлипывает, закрывает лицо свободной рукой, и плечи её начинают мелко дрожать.

— Даниил... какой же ты... — вскочив, она захлёбывается словами. — Я ведь всё это время... все эти пять лет... я тебя так ненавидела. За ту фразу на Чегете. За «лишний балласт». Каждое утро просыпалась и думала, как ты мог тогда проигнорировать меня и так легко перечеркнуть мою профессию, ранить мою гордость... Я так обижалась, Даня. И работала как проклятая, чтобы доказать, что я настоящий врач!..

Слушаю её, и моё сердце сжимается так, что становится трудно дышать. Её плач ранит мне сердце, и я чувствую её боль как свою собственную. А ещё осознаю, что симпатичная «Апельсинка», которая своим ярким жизнерадостным пуховиком придала мне сил сражаться дальше, и была моей Варенькой.

А я её не узнал, хотя слово «балласт» царапало слух.

— Варя, послушай меня... — тяну её на себя, заставляя снова сесть на край кровати. — Посмотри на меня.

Варя поднимает заплаканное лицо. Кончик носа покраснел, ресницы слиплись, и теперь я не понимаю, как не узнал ту отважную девушку. Что тогда, что сейчас она кажется мне самой красивой женщиной в мире.

— Я никогда не считал тебя балластом. Никогда. Тот день... Ты была такой яркой! Такой дерзкой и настойчивой… Почти залезла в вертолёт без разрешения. Но лететь с нами было опасно, и тебе стоило дождаться спасателей. Понимаешь?

Поглаживаю её по руке, понимая, что сейчас наступает момент полной честности. Не терплю двусмысленности, а сейчас в воздухе висит слишком много недосказанного. И я не хочу, чтобы Варя любила «героя» из рассказов сослуживцев, а хочу, чтобы она видела меня настоящего, со всеми достоинствами и недостатками.

— Вот я и наговорил тебе всякого, чтобы остановить отважную девушку-врача. Что сейчас, что тогда ты была настоящей Валькирией! И это мне в тебе очень нравится, Варенька.

Она прижимается лбом к моему плечу, и я чувствую, как её слёзы капают на мою футболку. Но теперь это были слёзы счастья.

Глава 12. Без свидетелей

Вестибюль нашего реабилитационного центра сегодня напоминает растревоженный улей. Воздух здесь пропитан густым, тяжёлым ароматом мужского одеколона, запахом свежевыглаженной формы и охапок цветов, которые заполонили стойку регистрации. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь панорамные окна, дробятся на начищенных до зеркального блеска пуговицах и орденских планках сослуживцев Даниила. Гул голосов — низких, рокочущих — то и дело взрывается раскатистым смехом.