За это время я наконец познакомилась с матерью Димы. Когда нашему сыну исполнилось девять месяцев, вставшая на ноги после инсульта женщина приехала сама, чтобы увидеть своего сына, внука и меня. Она сразу показалась мне человеком с какими-то странными разговорами и манерами. Свекровь пыталась объяснить мне, какая замечательная у ее гениального отпрыска генетическая наследственность и что такого мужа надо ценить по достоинству, — но не находила нужных слов не только для меня, но и для собственного сына. Все три дня ее пребывания в нашем доме я почему-то не могла избавиться от чувства, что, глядя на меня, свекровь видела кого-то другого. Суровая же реальность в моем лице причиняла ей только боль. В общем, родительское благословение на мой брак с Димой с обеих сторон оказалось с горчинкой.
Построить нормальную семью у нас так и не получилось. Дима бросил институт: вконец рассорился с кем-то из преподавателей и забрал документы. И снова на третьем курсе, как когда-то в Москве.
Мой отец пристроил зятя на железную дорогу — обычным дорожным рабочим. А кем еще-то без образования и опыта? До появления бизнесов и прочих новых возможностей для заработка на рубеже развала СССР и создания нового государства было еще очень далеко. Поэтому Диме ничего другого не оставалось. Но работать физически представитель «белой кости», каковым он себя мнил, не хотел. Да и не мог: не давали покоя его ущемленное самолюбие и вдребезги разбившиеся мечты стать как минимум главой крупного предприятия или, на худой конец, большой партийной шишкой. Частенько представитель некогда золотой молодежи в отчаянии говорил: «Я гегемон» или «Это гегемону не по карману».
Парень со светлой головой и хорошими способностями, поступивший и отучившийся по три курса в двух институтах — Москвы и Минска, — утонул в собственном высокомерии и в итоге остался со школьным аттестатом, не имея на руках корочки даже ПТУ! Надежды на светлое будущее для него разрушились вместе с развалом страны и родительской семьи. Дима не мог найти себе применения, что для его мужского честолюбия и гордости оказалось непосильным испытанием.
Теперь рядом со мной находился совершенно чужой человек, незнакомец. Мой муж никого не хотел слушать, кроме собственного брата. А что тот мог посоветовать, мне было известно еще со дня свадьбы. Я ревновала и плакала каждый день, но как могла скрывала происходящее от своей семьи. В свои двадцать с небольшим я ровным счетом не понимала, что с этим делать: не видела выхода из ситуации и чувствовала себя совершенно бессильной перед обстоятельствами, в которых жила не первый год. Я все еще дышала, хотя порой мне казалось, что воздух вокруг неожиданно заканчивается и я задыхаюсь. Потом кто-то открывал клапан, и я снова существовала — растоптанная, униженная, в моральной изоляции, без малейшей поддержки со стороны. От родных я слышала только одно: «Тебе говорили», «Он не создан для семьи», «Разводись, вырастим ребенка и без него».
Теперь я думаю, что в более зрелом возрасте я бы все это уже не вынесла: мне просто не хватило бы сил. Говорят, надо терпеть, пока не достигнешь дна, — чтобы оттолкнуться и взлететь. И я терпела.
Вопреки всему, мне удалось закончить университет и получить диплом БГУ им. Ленина. В это время я работала заведующей библиотекой одного из институтов Академии наук, который занимался изучением фольклора и этнографии. В коллективе были интересные и интеллигентные люди, общение с которыми согревало мою душу. А еще я растила любимого сына.
Девяностые
Время озлобленности и разочарований
По стране семимильными шагами шествовала перестройка. Социально-экономические реформы били наотмашь по жизни простых людей, населявших когда-то огромную и, казалось бы, абсолютно несокрушимую страну под названием Союз Советских Социалистических Республик.
Тотальный дефицит задушил торговлю. Ни еду, ни одежду, вообще ничего простому человеку купить было невозможно. Магазинные прилавки смотрели на входящих покупателей совершенно пустыми глазницами, будто вместе с ними удивлялись всему происходящему. Чтобы хоть чем-то занять торговые места, продавцы расставляли на витринах трехлитровые банки с соками и консервы, чередуя их с искусственными цветами. Когда изредка что-то кроме этого где-то «выбрасывали», люди буквально давились в очередях. Даже совсем не подходящие по размеру и не нужные никому в семье вещи старались «вырвать», чтобы потом перепродать и выручить деньги. Про еду и говорить не приходилось: на многие продукты ввели специальные карточки-талоны. Их выдавало домоуправление — из строгого расчета на каждого члена семьи. И это было только начало жуткого и голодного времени девяностых. Времени озлобленности и разочарований. Времени длиннющих очередей и обмана. Времени «купи-продай-обменяй-достань-укради».
Однажды одна из моих знакомых подсказала идею, как можно одеть ребенка и еще немножко заработать. Предложение оказалось примитивно простым и спекулятивным: ночью занять очередь у детского магазина «Буратино» (находившегося неподалеку от нашего дома) — на случай, если что-то «выбросят», а купив дефицит, перепродать покупку около другого магазина — но подороже. Так мы и делали. Иногда мне удавалось немного заработать, а иногда — просто купить более-менее подходящую одежку для своего ребенка. Стыдно было всегда! Стоять около магазина и перепродавать товар таким же людям, как сама, казалось сплошным кошмаром, но что делать-то? Другого выхода не нашлось.