Он встал следом. Быстрее, чем я ожидала.
- Что у тебя с тем мальчиком, Эли? - спросил вдруг, и голос его стал ниже, тверже. - Нравится тебе тот Алексей? Ты ему сильно очень нравишься…
- Прекрати.
- Я видел, как он на тебя смотрит, - Шахбан шагнул ко мне. - И как ты позволяешь ему смотреть…
- Это не твое дело, - мой голос дрогнул. - Ты сам меня отпустил. Сам сказал, что мне нужно уехать. Сам...
- Я был дураком.
Он сократил расстояние за одно мгновение.
Его руки сомкнулись на моей талии, прижимая к себе, и я ударилась грудью о его грудь, чувствуя жар даже сквозь свитер. Он прижимал меня так, словно боялся, что я исчезну. Словно я была миражом, который развеется от малейшего дуновения.
- Я выбрал, Эли, - его губы у моего уха, и голос вибрирует, передаваясь мне в позвоночник, в затылок, в каждую клеточку. – Я сгорел, Эли… И воскрес из пепла…
Я не дышала.
- Я думал, что моя любовь - это тюрьма, - продолжил он, и в голосе его было столько боли, что у меня защипало в глазах. - Думал, что если привяжу тебя к себе - ты засохнешь, как тот эдельвейс, который не прижился в саду. Думал, что лучшее, что я могу сделать - это отпустить. Дать тебе улететь. Потому что настоящая любовь - это не клетка… Потому что одну женщины я так уже погубил…
Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза.
- А потом я сгорел, Эли. - Его пальцы скользнули по моим щекам, собирая непрошеные слезы. - Не в огне. Самовоспламенился и прогорел, чтобы воскреснуть. Любовь - это не тюрьма и не свобода. Любовь - это выбор. Я могу выбрать быть с тобой и не запирать тебя в горах. Могу дать тебе дышать и при этом дышать тобой. Могу любить тебя так, чтобы ты не горела, а светилась…
- Шахбан...
- Прошлое - это пепел, - сказал он, проводя большим пальцем по моей нижней губе. - Я похоронил его. В той комнате, которую замуровали навсегда. В горах, которые больше не держат меня. В своих страхах, которые я оставил там, с ней. Я здесь, Эли. Весь. Только твой. Если ты еще хочешь...
Я не дала ему договорить.
Я бросилась ему на шею, впилась в его губы - жарко, жадно, со всей болью полугодовой разлуки, со всей тоской, которую запрещала себе чувствовать. Он ответил - глубоко, требовательно, как тогда, в охотничьем домике, только сильнее. Отчаяннее. Пальцы его запутались в моих волосах, другой рукой он прижимал меня за талию, не оставляя ни миллиметра между нами…
Он подхватил меня под бедра, и я обвила его ногами, чувствуя, как напряжены его мышцы, как горит его тело через тонкую ткань одежды.
- Эта квартира, - прошептал он, не отрываясь от моих губ, неся меня через комнату, - я купил ее для тебя… Для жизни с тобой, Элиза… Когда выбирал, думал о том, куда я приведу свою хозяйку…
Я выдохнула в его рот. Верила… Как же я ему верила… И впервые не боялась обжечься…
- Рояль, - он опустил меня на крышку инструмента из прохладного лакированного дерева, и я вздрогнула от контраста с его жаром. – чтобы ты играла. Здесь. Всегда… Вся эта квартира - для тебя, Эли. Весь мой мир - для тебя…
Навис надо мной, сбрасывая с моих плеч пальто, стягивая свитер через голову. Я помогала ему - торопливо, неумело, срывая пуговицы на его рубашке, потому что слишком долго ждала. Слишком долго запрещала себе прикасаться…
- Я люблю тебя… Не так, как любил ее. По-другому. Взросло. Осознанно. Я выбираю тебя, Элиза. Каждый день. Каждую минуту. Каждый раз, когда дышу.- впервые мне не было больно слышать про другую женщину. Я верила ему. Она не была между нами, она нас благословляла…
Я плакала. И целовала его. И шептала в ответ то, что всегда было правдой, даже когда я отрицала…
- Я тоже. Я тоже люблю тебя. Сгорела. Воскресла. И снова горю. Только теперь это не больно…
Он вошел в меня медленно, глядя в глаза, и я выгнулась на холодном лакированном дереве, чувствуя, как его жар проникает внутрь, заполняет пустоту, которую я не замечала последние полгода. Клавиши за моей спиной издали хаотичный, безумный звук - диссонанс, который превратился в самую прекрасную музыку, какую я когда-либо слышала.
Ритм. Пламя. Его стоны, смешанные с моими. Его пальцы, сжимающие мои бедра, мои пальцы, вцепившиеся в его плечи, в его волосы, в край рояля, за который можно было держаться, чтобы не упасть в эту бесконечную огненную бездну…
- Я буду гореть с тобой, - прошептал он, набирая темп, и я кричала уже не таясь, не сдерживаясь, потому что в этой квартире, в этом городе, в этой новой жизни не было тех, кто осудил бы. - И никто, слышишь, никто не потушит наш огонь…
Я кончила с его именем на губах. Он - следом, уткнувшись лицом в мои волосы, дрожа всем телом, тяжело дыша, прижимая меня к себе так, словно я была единственным, что у него осталось.
Снег падал за панорамным окном. Огни вечереющей Москвы мерцали вдалеке. А мы лежали на рояле, сплетенные в одно целое…
- Я останусь, - прошептала я.